– Сковородка не виновата, – пробубнила я, – скажи ещё, их золотая рыбка похищает.
Я покосилась на аквариум. «Ещё одно слово, и я выдам преступника», – губами пробулькал Лещ.
– И какие улики ты собрал? – увлекла я Серёню за собой.
– Смотри! – он, кажется, забыл о тайне следствия.
Из сумки детектив извлёк несколько пакетиков: волосок, лоскут ткани в крупный горох, лист бумаги.
– Но главное, – Серёня торжествовал, – отпечаток пальца!
Тут я увидела, что Алькин стол засыпан каким-то синим порошком. Серёня поднёс лупу. Увеличенный во сто крат, на меня смотрел он. Отпечаток.
– Проведена серьёзная работа! Я близок к разгадке!
Не дождавшись похвалы, Серёня достал ультрафиолетовую лампу. Злосчастные отпечатки загорелись под ней ярким серебристым. Чуть размазанные, словно следы подошв после дождя, из комнаты Али они по косякам и обоям вели в мою. «Господи, неужели я не умею ходить, не опираясь на стены?» – с ужасом подумала я.
– Ты голодный? – поинтересовалась вслух у Серёни.
На моё счастье, со двора послышалась музыка, и мы поехали вниз: там всем домом Масленицу жгли. У нас за это Вовка ответственный: каждый год он строит из соломы невообразимых сказочных существ. На этот раз вышло что-то похожее на динозавра с табличкой «Чипс» на груди. Повалил снег. Костёр не заходился – чадил чёрным дымом. Серёня к Чипсу внимательно приглядывался. На сгибы его смотрел, коленные чашечки. Вдруг я поняла, что они Алькиными слаймами склеены – я Вовчику тот самый тухлый пакет притащила.
– Господа! – выкрикнул Серёня. – Сегодня я разоблачил злостного преступника, вора и похитителя!
Он нежно глянул на Альку, и та засияла, как пятак.
– Кирюш, погромче сделай, не слышно твоей музыки, – попросила я. Тот выкрутил на телефоне нарисованное колёсико.
– Это с виду приличный молодой человек, сын нашего Двор… – Серёня тоже усилил громкость.
– Ой, Масленица, маслице, ой, народ колбасится! – запел из Кирюшиной колонки молодой сельский голос.
– …это Вова! – кричал Серёня, но я уже не слышала его голоса.
Тётя Вася КГБ упёрла руки в боки и пошла в пляс. Бабушка Валя и бабушка Варя начали подпевать серебряными голосами.
– Как же ты красиво поёшь, дорогая! – сказала Валя Варе.
– Для меня счастье, что ты рядом и слушаешь, – ответила ей Варя. – Поэтому и получается.
Актёр Полученков взял Тефтелю за передние лапы и пошёл с ней вприсядку. Даже Сашкин кот по кличке Кот вылез из подвала и вилял хвостом в такт музыке.
– Что-то у вас тут не горит ничё, – сказала мне в ухо Анчутка и пошла ломать.
Ловким движением она отодрала у Чипса плавник и сунула в дым. Лапа тут же, как по волшебству, занялась оранжевым пламенем. Анчутка осторожно воткнула её под табличку. Загорелась вся фигура. Ваня Снегопад радостно засвистел. Лила улюлюкала. Кирюшина мама, бабушка Марики и Прасковья Сергеевна несли блины.
– Не расстраивайся, – Алька перекрикивала праздник, глядя на Серёню. – Им сейчас не до преступлений – вон как пляшут! Ты – настоящий детектив!
Я вот только удивляюсь, как он с такой неслабой дедукцией столько лет как придурок в автомате просидел.
– Дай сюда лоб!
– Ну что ты там делаешь?
Весна с синего неба начинается. Зимой эта синь острая, как нож. А к апрелю появляется мякоть. Другой оттенок.
– Самый крутой – Снегг[36], – говорит Сашка, лёжа головой у меня на коленях. – Он всю жизнь любил Лили Поттер, это так романтично. Защищал Гарри, хоть тот его и раздражал, напоминая соперника.
– Не-е, самый крутой – Малфой. У него родители – злыдни премерзкие, особенно отец. А он пошёл против них и не стал Пожирателем Смерти. Это представляешь, сколько сил нужно! И какое мужество.
– Снегг!
– Малфой!
– Снегг!
– Если ты такой фанат Снегга, чё ж ты тогда Гриффиндор любишь? Он вообще-то из Слизерина, а это – мой факультет!
– Я Гриффиндор весь люблю, а Снегга – в отдельности!
Деревья – ещё одни только ветки, но раз запахло червяками – жди почек. А уж из почек очень скоро зелёные клювы пробьются. И так грязно, пыльно, липко – как я люблю! Двор наш стоит бешеный, будто квартира, которую всю зиму не убирали: в шкафу одежда скрючена, комод забился всякой всячиной. Потом, когда чисто-убрано, ходишь осторожно, садишься дивану на краешек, чтобы не запачкать. А когда из ящиков всё вывалил, такое предвкушение залихватское рождается!
– Что ты там творишь?
– Тсс! – я вернула его голову себе на колени. – Созвездия рисую. По твоим прыщам[37].
– Совсем с дуба рухнула! – Сашка забился, как пойманная рыба, рванул сесть.
Тут сразу Вика мимо поплыла. Та самая, для которой надпись на балконах писана. Она у нас царевна-лебедь. Ресницы длинные, шея длинная. «Вы мне снитесь, – как бы говорит Вика, скользя в пальто по беспорядку двора, – сморгну – и пропадёте». У таких, как Вика, нет ни прыщей, ни заусенцев. Новые туфли не натирают ей мозоли. Кожа у неё сияющая, перья чистые, запах – исключительно фиалковый.
Мы, как её видим, – замираем сразу. Ждём, пока развеется мимолётное виденье.
– Ой, что это? – Вика шею в нашу сторону немного подвывернула.
