– Может, давай его сокровища поищем? – предложил Санёк. – Я могу лопату у Римских одолжить.
– Кощеево золото прóклятое, – сказала тётя Вася. – Найдёшь его – сам там навеки останешься.
Я в Сашкину руку вцепилась: не пущу!
Тут Анчутка со своим корги гулять вышла. Дуки – ходячий пуфик. С ними Марика, они с Анчуткой лучшие подруги. Волосы у Марики уже отросли немного, она похожа на одуван вишнёвого цвета.
– Ну что, как там дела? – я кивнула на высотку.
– Ужасно, – призналась Анчутка, – лифты только в парке Юрского периода открываются, а там уже шестеро из бригады пропало! Дворник трубу починил, а она как запоёт! Теперь внутри дома дождь начался. На двадцать втором молнии бьют. Но самое страшное, что у всех провайдеров случилась авария на линии. Теперь подъезд без интернета!
– Какой кошмар! – Санёк даже побледнел. Губы его задрожали. – Сегодня онлайн-чемпионат в «Звёздах мордобоя»! Что мне делать, Тройк? Я не могу его пропустить!!!
Вот уж действительно – конец света!
К Девятому мая всё успокоилось настолько, что я даже смогла поговорить втихушку с Лещом:
– Что значит «рыба-феникс»?
– Каждые семь лет, – ответила золотая рыбка, – я всплываю кверху пузом и полностью растворяюсь в воде. А потом появляюсь заново, юный и свежий, полный рыбьей энергией по самые плавники. Я перерождаюсь!
– Как Фоукс у профессора Дамблдора?[48]
– Ну… приблизительно.
– Везёт! Вот бы мне так! – мечтательно сказала я.
– Я ради моря… Я жду.
– Скоро, скоро, – заверила я, – учебный год подходит к концу.
На День Победы в нашем городе хорошая погода. С тридцатого этажа отлично видна воздушная часть парада: самолёты летят мимо нашего окна, а мы смотрим, как ползут, изгибаясь, по обычным, низким домам их тени.
Деда Юра из триста двадцать четвёртой решил построить ракету. Посередине детской площадки. Главным его помощником стал Егор с двадцать второго – того самого, где шёл дождь в день, когда Анчутка сломала иглу из золотого яйца.
Я про этого Егора ничегошеньки не знаю, кроме того, что он любит Вику-лебедь. Как он всё-таки смог сделать ту надпись на балконах? Вдруг он и есть – НЕСПУН?
Чтобы подтвердить или опровергнуть свою теорию, я решила ошиваться рядом, напевая невинную песенку «Месяц май, месяц май, месяц ма-а-а-ай» и косясь на Егора третьим глазом.
Внешне он вроде бы ничего. Ничего особенного. А внутри что-то такое серо-буро-малиновое переливается.
Они с дедой Юрой появились во дворе со скатанными чертежами под мышкой.
– А, ракета? – обрадовался мой дедушка. – Отлично. Я в деле.
Деда Фей и этот Юра даже чем-то похожи. Глаза у них одинаковые, ярко-голубые. А ещё жизнью от них веет, свежестью, прохладой после грозы, хоть они и дедушки. Но вот бывает, знаете, человек вроде молодой, а от него душно, как на чердаке со старыми вещами, от пыли глаза чешутся.
Эти же нет – к ним нас с Сашкой магнитит. Да и не только нас. Смотрю, Пётр Олегович вылез, Аркаш Горыныч. Борька-найдёныш в новом ошейнике подползал осторожно, неуверенными крадущимися движениями.
Строительного материала было много: миллиардер Чудинов принёс сломанные Анчуткой игрушки. Ракета очень скоро выросла: серебристая, глянцевая, к кабине космонавта лестница ведёт.
Егор хотел назвать её «Вика», я – «Драко», Вовчик – «Лут-Лёша», но деда Юра покачал головой: не-не. На трибуну залез Борис и, прежде чем его смогли остановить, начал:
– Хочу выразить благодарность моей замечательной жене за то, что отпустила сегодня гулять! – И косится на свои окна. Там Люба Бигуди мельтешит, кивает: слышу, слышу.
Его слова танки заглушили: они по нашей улице Сергия Радонежского ползут с парада. Бабушка Варя и бабушка Валя смотрят на них, схватившись друг за друга, их красно-фиолетовые волосы развеваются на ветру. Они обе в военных гимнастёрках, на бабушки-Вариной груди ордена висят в линейку и в столбик. А у бабушки Вали всего один, справа.
Я внутрь ракеты залезла – там всё будто по-настоящему. Лампочки мигают, приборная панель. На экранах бегут зелёные цифры и буквы, а в маленьком шкафчике за стеклом тюбики – как с зубной пастой, только с космической едой: бефстроганов с пюре, борщ. Космонавтов, наверное, должны обязательно проверять на рассеянность. Вдруг спросонья схватишь не то и борщом зубы почистишь?
В животе заурчало, и я подумала, что неплохо бы пообедать. Когда вылезла, деда Юра уже написал на серебристом боку слово «Память».
Дом наш такой высокий, что с земли не видно, что творится на крыше. Можно лишь угадывать, фантазируя и додумывая, смутные силуэты антенн. В тот вечер дедушка Юра вышел на самую крышу в скафандре и долго смотрел на звёзды. А высотка подмигивала ночному городу, будто была живой. Как добрый многоглазый гигант.
Я гуляла во дворе допоздна и, когда возвращалась домой, точно это видела: и гиганта, и космонавта. Клянусь!
