Каждый этаж имеет свой запах. На этом пахнет котлетами, а здесь любят танцевать. На некоторых лестничных площадках – старые покосившиеся тумбочки, ненужные этажерки, скучные пыльные вещи. А на совсем других – цветы в горшках и картины в рамах. У кого-то, прислонившись к стене в мелкую кафельную клетку, стоят велосипеды, у кого-то выгнана из прихожей обувь и прикручен к потолку турник. На ухоженных этажах сделан ремонт, он как бы продолжает квартиры, несёт уют раскатанными ковровыми дорожками прямо до лифтов. На других стены остались такими, какими были в момент заселения, – светло-бежевыми, в мурашку.
Я думала о зимнем саде, о кинотеатре, о крыше, с которой смотрит на жемчужные облака профессор Белебердинов. С этой крыши видна Москва, с её Красной площадью, церквями и сталинками. А высотка летит, как длинная вытянутая ракета, как частица этой вселенной, омываемой невидимыми пятью морями, стоящей на невидимых семи холмах. И где-то в Тихом океане кричат киты.
Я мечтала, когда уже смогу войти в нашу квартиру, рухнуть на свою кровать, прижаться к стене, за которой высота и больше ничего. Но попасть домой у нас не получилось: пришлось завернуть к доктору Котафонову, потому что Сковородка срочно начала рожать.
Тяжело было расставаться с «Соником», так мы к нему привыкли, даже навигаторша Рая стала нам мила.
– Нам будет вас очень не хватать, – по-светски признался ей папа, когда выносил из «Соника» последний чемоданчик.
– Больно хотелось, – невпопад ответила Рая и всхлипнула.
Так «Соник» остался позади, понурый и обездоленный. Мы шли не оборачиваясь. Мне хотелось крикнуть ему: «Ещё увидимся!» – но я знала, что это не так, ведь папе никогда не давали испытывать что-то два раза подряд. Все его «объекты» – временное удовольствие, оно приходит и уходит, привязываться нельзя.
Пока остальные предавались сентиментальной грусти по поводу расставания с домом-фургоном, мама со Сковородкой на руках успела добежать до доктора, и через каких-нибудь пятнадцать минут наша собачка стала многодетной матерью.
Щенки Сковородки оказались на поросят похожи. Как и предсказывало УЗИ, их родилось трое: два серебряных, один кудрявый. Среди серебряных оказалась девочка. Мы со Светкой решили назвать их съедобными именами: Зефиром и Мюсли, а чёрненького – Изюмом.
Как мы и договаривались, одного Светка с Седым хотели себе. Она запросила Изюма – для разнообразия жизни. Делать нечего, мы согласились, хотя Изюмчик, со своей плоской мордой и кудряшками, был, конечно, самый милый. Но пока эти трое остались у нас, а Светка с Седым только заходили в гости проведать.
– Ну что, – спросила она меня, не сводя глаз с наших маленьких поросят, – было продолжение у той сказки-то?
Я на Светку уставилась непонимающе.
– Ну, – напирала она, – про Варвару и голубя по кличке Волк. И незнакомца!
Тут я поняла, что ничего про русского Илью с начала отпуска не слышала. И в этот момент зазвонил телефон. У нас в квартире стоит такой, старый, с трубкой и проводом. Папа называет его непонятным словом «стационарный». Он почти не звонит. Поэтому сейчас, когда он затрезвонил, мы со Светкой даже подскочили. Сковородка тоже испугалась: подняла голову, быстро пересчитала детей и успокоенно продолжила дремать.
– Тройка! – кричали в телефоне. – Это Илья! А у меня счастье, Тройка! Приходи на свадьбу!
– А вот и новости, – сказала я Светке, положив трубку. – Прекрасный незнакомец отбил Варвару у злой мачехи. Кажется.
Дело было так: Ягода действительно увезла Варвару в город N. Когда Илья там появился, его начали преследовать всякие несчастья: то зуб сломается, то нога подвернётся, то банкомат карточку сожрёт. Каждую ночь к окнам гостиницы, где он остановился, стала приезжать помойка на колёсиках. Илье было так страшно, что он, как темнело, шторы зашторивал и никуда не выглядывал. Но один раз всё же выглянул. На помойном баке было написано: «Скоро за тобой приедет гроб».
На следующий день его гуси деревенские покусали. Хотя Илья не уверен – это могли быть и лебеди. Главное, что он никак к заветному дому подойти не мог: то в травмпункт надо было, то к стоматологу, то в банк.
Поэтому они с Варварой переписывались через Волка. Он носил им письма на своих тонких голубиных лапках. Только они и помогали Илье держаться, вели сквозь череду неурядиц. «Не молчите, жизнь короткая», – писала ему краса, длинная коса, и Илья решил не молчать. Он обрёл смелость и ночью вышел на улицы города N петь серенады.
Ему хотелось «Луч солнца золотого», а пелось почему-то «Сижу за решёткой в темнице сырой». Тут он увидел её. Не Варвару. Ягоду.
Это была старая женщина, которая просто стояла на углу. Но веяло от неё такой угрозой, что Илюше даже показалось, будто от неё, как корни от дерева, тени расходятся во все стороны. Ягода смотрела на Илью тяжёлым взглядом, серенада его оборвалась, как тухнет пламя свечи, прихлопнутое банкой.
