Неожиданно, после полуночи, к нему приходила Элизабет. Она до смерти уставала на репетициях. Выгнав Петра и Ли, которые были «ни в зуб ногой», она наняла Джерри — молодого студента Нью-Йоркского Колледжа, «ужасно» красивого негра. Элизабет раздевалась перед Артуром с непринужденностью, которой была проникнута вся ее жизнь. Какое счастье было смотреть, как она обнажается, с таким совершенством, что даже забываешь о желании. Вопреки производимому ею впечатлению, она была чрезвычайно застенчива в самый напряженный момент. Возвращаясь с пробежки в Баттерипарке, Артур заставал ее еще спящей и готовил ей чай со свежими круассанами. В этом подавляющем городе, раздавленном летним зноем, наслаждение, которое они дарили друг другу, было единственной связью Артура с жизнью. Остальное было ему безразлично. Этот мир никогда не станет его миром. Но где он — его мир? Он аккуратнее писал своей матери, немного приукрашивая свою жизнь, побуждая ее сходить к кардиологу, с тех пор как она призналась, что порой теряет сознание. Он увидится с ней в сентябре. Она жила ради его возвращения: «…ты представить себе не можешь, как ты нас обрадовал своим успехом на экзаменах. Мы счастливы, что тебе удалось удачно устроиться в брокерскую контору…» Ах, если бы она только видела, где он работает с дюжиной других сотрудников, эту тесноту, шум, хоровод курьеров, которые входили и выходили, обливаясь потом, а под конец дня — корзины, набитые бумагами, бутылками из-под минералки, устаревшими графиками, черновиками, — тогда бы она уже не добавила: «ну вот, дорогой мой мальчик, для меня ты всегда будешь “мой мальчик”, даже если станешь крупным финансистом… ты вращаешься в высшем круге». Какими иллюзиями она себя тешила? «…Ты больше не рассказываешь мне о своих бразильских друзьях! Наверное, они вернулись к родным на каникулы. А эта красивая американка? Ты ничего о ней не говоришь. Я знаю, какой ты скрытный. Наверняка тут что-то кроется! Ты ведь знаешь, что от меня ничего невозможно скрыть. Я читаю между строк!»
Месяц за месяцем пропасть увеличивалась. С болью и стыдом. Работа помогала ему убежать от себя, ночи с Элизабет привносили хрупкий покой, который тотчас улетучивался, едва она отстранялась от него и погружалась в сон, твердая, как изваяние. Чужая. Прохожая. Если, чтобы успокоиться, Артур брал ее за руку, Элизабет высвобождала ее и оставляла его одного до тех пор, пока Нью-Йорк не встряхнется и не подаст голос. Шум нарастал, потоком выплескивался на Бродвей. Бегая в Баттерипарке, он воображал себе мысленный разговор с Элизабет: «Если мы по-прежнему будем так же осторожны, как следует разделяя наши жизни, чтобы они никогда не пересеклись, наш роман сможет продлиться целую жизнь!.. Я уже слышу, как ты говоришь: “Какой ужас!”, но мы никогда не лжем друг другу. Кто еще может такое сказать? Ну, в общем… это все теория… Ты заметила, несмотря на твое невнимание к подобным вещам, что мы никогда не используем слово “любит»? Оно не срывается с твоих губ. А хоть раз сорвалось? У меня на языке его тоже нет. И даже если бы вдруг сорвалось, по рассеянности, твой смех призвал бы меня к порядку. По-английски все проще: “I like you” невыразимо очаровательно, особенно если сравнить его с банальным, затертым до дыр “I love you”. Итальянцы придумали “Ti voglio bene” — просто чудо точности, которого нет ни в одном другом языке. «Тi voglio bene”: “я желаю тебе добра”. Мы хотим друг другу добра. За этими словами стоит сокровище цивилизации, целая гора нежности: уважение, великодушие, дружба. Я возвращаюсь домой, я не забуду круассаны. Ты выпьешь чай, сидя на постели. У тебя очень красивая грудь, которая никогда не отвиснет; ты оденешься и исчезнешь. У тебя одной ключ к нашим свиданиям. Ты не дашь его мне и не сделаешь ничего, чтобы я увиделся с Аугустой».
В этом он ошибался. Как-то утром она сказала ему, расчесывая волосы:
— Да, чуть не забыла! Жетулиу хотел бы пообедать с тобой в субботу.
— Чтобы сообщить мне о свадьбе Аугусты?
— Нет. Она тоже там будет. И еще один бразильский приятель, который хочет с тобой познакомиться.
— Сомневаюсь.
— Артур, полюби себя хоть немного. Совсем чуть-чуть.
— Не понимаю, какой интерес я могу представлять для кого бы то ни было из круга, где вращается Жетулиу.
— Ты пойдешь?
— Конечно, пойду, просто чтобы узнать, в какую ловушку меня хочет завлечь Жетулиу.
