Спасибо за что? Как она оберегала себя! Они не перекинулись и тремя словами, не обменялись ласками. Вечером ей в какой-то момент внезапно и непременно потребовалось чужое присутствие, пусть даже во сне, и это взволновало Артура больше, чем если бы он услышал от нее признание. Между ними промелькнула тень — а они-то наивно считали себя выше сантиментов. Такого, наверное, не бывает. Напрасно мы строим баррикады. Подозрение проскальзывает, втирается, вырывает подземные ходы и выскакивает как хорек из норы.
Артур пережил плохой день, преследуемый в рутине работы неловкостью, которую он отгонял на минуту, но она снова возвращалась, как только он поднимал голову. Напрасно он надеялся, что Гертруда Завадзинская подаст ему знак. Занятая телексами с Фондовой Биржи, она обращала на него не больше внимания, чем в предыдущие дни, и в пять часов ушла вперед него, исчезла в толпе, выплеснувшейся из офисов. Гроза, собиравшаяся с самого утра, разразилась, когда он дошел по набережным до Ректор-стрит. В несколько минут улицы превратились в потоки, женщины побежали к метро, их легкие летние платья неприлично липли к телу от дождя и всплесков грязной воды, поднимаемой машинами в выбоинах шоссе. Артур пришел домой, мокрый до нитки. Миссис Палей ждала его на лестнице.
— Давайте мне ваш костюм, я повешу его сушиться у себя на кухне. Та дама, которая… ну, вы знаете… испанка.
— Она бразильянка.
— А! А я подумала по ее акценту… Она оставила вам записку.
«Артуро meu… ну вот… Жетулиу уезжает первого сентября на две недели. Я предупредила Элизабет, что приду к ней с вещами, и мы там встретимся. Ты уже знаешь, куда мы поедем? Лучше всего был бы необитаемый остров со всеми удобствами. Не буду говорить тебе, что я тебя люблю, а то ты сразу станешь невыносим. Обнимающая тебя мадемуазель Аугуста Мендоса».
Через окно, с утра оставшееся открытым, на пол натекла лужа, дождь забрызгал книги и тетрадь на письменном столе. Войдя вслед за Артуром, миссис Палей ринулась устранять последствия непогоды, вооружившись тазом и тряпкой.
— Это я виновата. Могла бы догадаться. Дайте, я все сделаю.
Стоя на коленях, она вытирала паркет, выставив зад, который в былые времена, наверное, снискал немало комплиментов.
— Надеюсь, что письмо, прибывшее с утренней почтой, не слишком намокло.
Артур узнал почерк матери. На конверте с французской маркой дождь размыл чернила, стер ее имя, оставив лишь слова слева: «В Америку, авиапочтой». Хотя мадам Морган уже неоднократно отчитывали за эту ошибку, она по-прежнему пребывала в уверенности, что существует только одна Америка — та, где ее сын учится вращаться в высшем круге.
— Не стойте столбом! Переоденьтесь. Ну, нечего стесняться, я уже не в том возрасте, чтобы принимать это за заигрывание.
Завернувшись в банное полотенце, он протянул ей свою мокрую рубашку и костюм. Гроза кончилась так же внезапно, как и началась, высвободив обычные городские шумы: пожарную сирену, мурлыканье лайнера, снижающегося над аэропортом, туманный горн буксира, поднимающегося по Гудзону. Миссис Палей выжимала над тазом пропитанную водой тряпку.
— В Нью-Йорке даже у гроз мания величия, — сказала она. — Десять лет назад в Калифорнии было землетрясение: двести погибших, десять тысяч бездомных. Прошлым летом на Флориду обрушился циклон: сто погибших, ущерб на миллионы долларов. У них все не как у людей. Когда я встретила Стивена в Будапеште в 1920 году, он сказал мне, что он дипломат. Потом я поняла, что он всего лишь телохранитель посла, но было уже поздно… Я поехала за ним в Вайоминг, где у него были тысячи акров земли… На самом деле он жил с родителями на небольшом ранчо с двумя коровами и двумя поросятами. Не на что было купить мне жемчужное ожерелье. Я его бросила, сударь мой, и стала работать. После войны я бы вернулась в Венгрию, если б не коммунисты. В то же время я говорю себе, что познала любовь. Вы знаете, что это такое, месье Морган?
— Учу.
— Видели бы вы меня во дворе ранчо с беззубым папашей, с мамашей, которая день-деньской читала Библию, и моего дипломата Стивена, который перестал мыться и выпивал по десять пинт пива каждый вечер! А я, бывшая примадонна будапештского балета, привезла с собой в чемодане мои пуанты, розовые трико и пачки! Чтобы танцевать во дворе ранчо среди поросячьего навоза и коровьих лепешек! Я все оставила там, в Вайоминге…
Элизабет была права: с миссис Палей лучше не связываться. Даже стоя на коленях, засучив рукава и открыв свои худые руки, покрытые пигментными пятнами, она охотно «исповедовалась». Артур не слушал, вертя в руках письмо от матери. Не чувствуя поддержки, бывшая примадонна будапештского балета поднялась. Ее суставы радостно хрустнули.
— Вот так! Жизнь проходит… Стареешь.
— В любом возрасте.
Она упорхнула со своим тазом, тряпкой, губкой и одеждой Артура. Бесконечно оттягивать чтение письма не лучится.
