Она провела указательным пальцем по линии жизни, уходившей дальше ладони.
— Никаких помех. Идеальный изгиб. Кто тебе не позавидует?
— Я сам.
Никаких помех? Они одна за другой нагромождались на его пути.
Один из официантов, присев боком на столик, настраивал гитару.
— Эта траттория — просто разбойничий притон. Бежим отсюда!
Она все еще рассматривала раскрытую ладонь.
— Счастлив в любви…
— Спасибо, все это слишком хорошо.
— Подожди… любовь недолгая.
— Это само определение счастливой любви. Элизабет, прошу тебя, уйдем, пока он не запел «Соле мио».
В зал вошла парочка: молодая женщина азиатского типа в ортопедическом ошейнике и мужчина лет тридцати, в бежевом вельветовом костюме и рубашке, расстегнутой на волосатой груди. Они одинаково помахали рукой Элизабет и сели далеко от них.
— Эти двое любят друг друга, — сказала Элизабет. — Она была танцовщицей, а он пишет романы, которые не принимает ни одно издательство. В прошлом месяце, во время острого приступа любви, они повесились. Балка треснула. Он упал и сломал себе копчик. Нелепость. Позвал на помощь. Сбежались соседи, вынули ее из петли. Очень может быть, что она проходит в ошейнике всю свою жизнь. Ей уже больше не придется танцевать, но один издатель прочел статью о двух повесившихся из Гринвич-Виллидж и собирается опубликовать роман, который не взял полгода назад. Вот видишь: любовь кое на что годится.
Официант бренчал на гитаре и сто раз повторял припев: «Капри, маленький остров…»
— А нам?
— Нам — нет.
Она невинно улыбнулась и прижала свою ладонь к ладони Артура.
— Я совсем растерялся, — сказал Артур.
— На твоей ладони отмечена редкая двойственность, как будто в тебе живут два разных человека.
— Я не два разных человека. Я то один, то другой.
Она сняла руку, провела пальцем по линии, которая пересекала другую, едва видимую линию.
— И все же бывает минута, час, день, когда оба человека сливаются в одного. Что случилось сегодня вечером?
— Я чудовище. Я собираюсь причинить жестокую боль единственной женщине в своей жизни. Она меня простит и пришлет невозможный свитер, который она связала, глядя на мою фотографию длинными летними вечерами. Я понятно говорю?
— О да! Не всем повезло остаться сиротой. Но кроме этого — что ты уже решил, что уже сделано, что лишь немного испортит тебе удовольствие заполучить Аугусту для себя одного, — кроме этого… ты знаешь, что ждет тебя потом?
— Я не питаю иллюзий.
— Риск велик.
— Я все же брошусь в огонь.
— Храбрый ты.
У крыльца кирпичного дома с оконными рамами, выкрашенными в ядовитый зеленый цвет, Элизабет положила руки на плечи Артуру.
— Я не приглашаю тебя подняться.
— Можешь пойти ко мне.
— Пусть пройдет время.
Признаться ей, что она бесконечно желаннее такой, в платье, с открытой грудью и руками, с индейской повязкой на лбу, делавшей ее моложе на десять лет. Кстати, сколько ей лет? Двадцать пять, самое большее, двадцать шесть — вызывающая зрелость.
— Первого сентября она приедет ко мне. Утром, около одиннадцати. Не приезжай раньше и не заставляй ее ждать. Надеюсь, это будет не слишком сложно. Ты знаешь, куда вы поедете?
Нет, он еще понятия не имел. С конвертом от Бруштейна не пошикуешь. Артур воображал себе несколько дней на Кейп-Коде или попросту на Лонг-Айленде, но она терпеть не может море.
— Если хочешь, я получила в наследство бунгало в Ки-Ларго. Я позвоню, его подготовят. Пляж в тридцати метрах, водный клуб с рестораном — в двухстах.
— Она не любит море.
— Сделай так, чтобы она видела только тебя. Она хотела необитаемый остров со всеми удобствами. Ки-Ларго в сентябре — почти то же самое. Я героиня, правда?
— Я хотел бы наговорить тебе нежностей, много нежностей, но боюсь, что ты будешь смеяться, и номер не пройдет.
— Надо подождать. Я тоже не уверена в себе. Увидимся в конце сентября. Или в октябре. Не забудь, что премьера моей пьесы — примерно 30 октября.
— Я буду в Бересфорде.
— Прогуляешь денек. Артур, временами — но только временами — ты слишком серьезен.
Она уже поднялась на две ступеньки и была выше его на голову. Ее легкая тоненькая фигурка незабудкового цвета сияла грацией под слабым освещением крыльца.
— Ты очень соблазнительная! — глупо сказал он и сам пожал плечами от такой пошлости.
— Мне нечасто такое говорили, впрочем, неважно… предпочитаю такой не быть. Соблазнительных женщин вагон и маленькая тележка. Куклы. Соединенные Штаты — огромный склад кукол всех возрастов. Можешь меня себе представить в клубе для вдов с фиолетовыми волосами, разукрашенных стекляшками, как церковный оклад, воняющих парижскими духами? Я хочу от этого убежать. Я примеряю на себя другую жизнь.
— По крайней мере, обещай мне, что не повесишься, как китаянка.
— Для этого нужны двое.
Она быстро взбежала по ступенькам, при этом подол ее приподнялся, открыв изгиб стройных голых ног. На пороге она обернулась, приложила два пальца к губам, чтобы послать ему воздушный поцелуй:
— Адиос, кабальеро!
