— Вы правы! Можно дойти и до беды, если не выводить токсины, как я только что делал. Ледяной душ возвращает уму свободу. Сегодня утром я подумал о вас. Что за мысль — изучать бизнес-право в США! Вы там потеряете европейский нюх, а американский так и не приобретете. Когда вы поймете, что наши добродетели заучены, а вовсе не рождаются из мистической потребности в абсолюте, будет слишком поздно. Иначе говоря, эти систематизированные добродетели несгибаемы, а потому их легко обойти. Посмотрите на наш антиколониализм: он выдуман от и до в политических целях. Наша «чувствительность» в этом важном вопросе вызывает улыбку. Найдется разве что один американец из тысячи, предки которого участвовали в войне за Независимость. Девятьсот девяносто девять остальных — свежее мясо. Так вот, послушайте их… это они «изгнали англичан», как говорила ваша Жанна д’Арк, да и французов — для ровного счета и потому, что кругом одни потрясающие невежды. Какая прекрасная возможность читать другим мораль! Оставьте ваши колонии, делающие вас такими же могущественными, как и Мы, новый Народ, Спаситель современного мира. Уезжайте, уходите из Африки, из Азии, и не бойтесь, что после вашего постыдного бегства останется пустота: мы уже везем нашу мирную продукцию, от чистого сердца. Вас облапошат, и вас же еще обвинят в нечестности.
Конканнон принял вдохновенный вид. Столовая наполнялась. На раздаче выстроилась очередь, два повара в белых колпаках готовили яичницу с беконом или блинчики и вафли с кленовым сиропом.
— Кто облапошит? — недоверчиво спросил Артур.
— Уж не из тех ли вы людей, для кого личный опыт, как бы дорого он ни обошелся, предпочтительнее чужого?
— Я еще не решил.
Конканнон положил руки ладонями на скатерть. Они казались прозрачными, отполированная кожа покрыта синими и красными пятнами. Они ему нравились.
— Знаете, я предполагаю, что в воздухе, которым мы дышим, полно практически неуловимых микробов, которые нападают на нас, как только мы проявим малейшую слабость. Откройте рот, и целые миллиарды их ринутся в ваш организм. Прикоснитесь к чему-нибудь, и они поползут по вашим ногам, рукам, просочатся в наши ослабленные тела, заткнут поры на коже. Ужасно, правда?
Артур согласился, что по сравнению с этим две атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, были булавочным уколом. Этот безумец начинал ему нравиться.
— Так вот, как бы это ни было ужасно, — продолжал Конканнон, подняв руки в воздух, словно на них были надеты куклы, — это еще ничего по сравнению с махинациями, выстраиваемыми вокруг людей вашего возраста, и ловушками, в которые они попадаются, крича — но слишком поздно, — что их больше никогда на это не поймают.
Артур слушал Конканнона несколько рассеянно, поглядывая на дверь, через которую входили припозднившиеся пассажиры, некоторые еще были бледны от вчерашней качки на выходе из Корка, у других, напротив, вспыхивали глаза от вожделения при виде «шведского стола». Ни Аугуста, ни Элизабет, ни Жетулиу не соизволили появиться.
— Они не придут, — сказал профессор, прекрасно понимая, что интерес Артура слабеет. — Привилегированные, воспитанные среди привилегий, они заказывают завтрак в каюту. Это недорого. Что касается Жетулиу…
Конканнон выдержал паузу, выпил кофе, зажег сигарету.
— Мне не следовало бы курить… горло… да… горло очень чувствительно, но это такое удовольствие — первая сигарета дня…
Он трижды затянулся и загасил ее в масленке.
— Я вас слушаю, — напомнил Артур.
— О чем я говорил?
Хитрец! Он прекрасно все помнил.
— Вы говорили: «Что касается Жетулиу…»
— Ах, да, по поводу Жетулиу… но вообще-то это не мое дело.
Ужаснувшийся официант унес масленку.
— А если бы вы избавили меня от печального опыта? — спросил Артур.
— О… пустяки… Так просто, подумалось. На вашем месте я не играл бы с ним в карты.
— Вчера вечером он сильно проигрался.
— Он всегда проигрывает в начале пути. Я уже в третий раз еду с ним на одном корабле. Вдруг удача начинает ему улыбаться. К моменту прибытия в Нью-Йорк он отыгрывается. И более того…
Артур пожалел, что чересчур быстро понял, тогда как он полагал, что в финансовом плане Жетулиу стоит выше этого.
— О, это точно! Хотя… я думаю, что это так, но возможно, что ему случается прокатиться впустую, если только он не испытывает ради забавы свою силу обольщения. Узнаете того человечка с загорелым лицом и сияющей лысиной в обрамлении седых волос?
Человечек, который с такой легкостью поднимал огромные гантели в гимнастическом зале, теперь, в темнозеленом костюме и розовой рубашке, подошел к столу, подталкиваемый тощей особой, на голову выше его, в шляпке из итальянской соломки.
— Она вертит им, как хочет, — сказал Конканнон. — Забавно, если подумать, какую власть он имеет при президенте Эйзенхауэре. Это его серый кардинал в вопросах безопасности. Весь Белый дом перед ним трепещет, но для своей жены он просто олух, не сумевший пробиться в первый ряд, чтобы урвать лучший кусок. Никогда не женитесь, месье Морган. Даже для смеха.
— Я еще не испытывал такого искушения.
