На стенах были нарисованы юнкера в различных боевых положениях. Эти нарисованные юнкера стреляли лежа, стоя, с колена, кололи штыком и делали гимнастику.
На второй же день после приезда со мной случилась неприятная история.
Наш взвод нарядили в караул. Днем приехали, вечером был развод. Меня назначили на пост номер три, у арестованных.
Арестованные были свои же ребята. За всякие провинности им было назначено отсидеть — кому сутки, кому двое. Вальтер Ульст был разводящий. За пять дней дороги он устал не меньше меня, похудел и стал сразу старше и строже. Он все за мной приглядывал. Я думал: уж не мама ли его попросила?
Ульст скомандовал, и мы пошли. По дороге он спросил:
— Спать хочешь, Борька?
— Я? Спать? Ничего подобного!
— Ну смотри, а то заснешь — плохо будет.
Мне казалось, что я действительно не хочу спать.
Я остался в тускло освещенном коридоре у двери, за которой сидели арестованные.
Нет хуже наряда, чем стоять в карауле, да еще в коридоре около уборной. Опасности никакой, сторожи, как бы двери не убежали и стены не ушли. Арестбванным-то хорошо! Через дверь слышно, как они храпят. А ты стой, будто гвоздем прибитый. Два часа тянутся, как два года. Первые пять минут еще знаешь, сколько времени прошло, а дальше время течет, течет, а сколько его протекло? Полчаса? Час?.. Стоишь, думаешь. Пробежит кто-нибудь мимо — шинель внакидку, и опять тихо.
Простоял я первые два часа, с одиннадцати до часу, благополучно. Пришел в караульное помещение — четыре часа передышки. Времени уйма. Но, как назло, пока стоишь в карауле, время ползет, как улитка, а только сменишься — четыре часа проходят, как четыре минуты.
Ульст, разводящий, ушел. Чтоб не заснуть, я стал рассматривать свою винтовку. Хорошая штука — на семь верст бьет! Я ее приподнял на вершок от пола, потом опять поставил к ноге и осторожно отнял руку, — на гладком полу винтовка стояла сама, без моей помощи. Я отодвинулся, опять придвинулся и стал с ней рядом. Она все стояла.
Глаза у меня слипались так, что я пытался раздвинуть веки пальцами. Но веки были упрямые и не хотели разжиматься. Очень трудно было с ними бороться. Главное, все в голове путалось... Ну ладно, пусть глаза на минутку закроются. Винтовка — вот она, стоит рядом, шевельнешь пальцем — и чувствуешь.
Когда я открыл глаза, то сообразил, что сижу на полу у стены. Светало, но тусклая лампочка еще горела. Я шевельнул рукой, и сердце у меня замерло. Винтовки не было. Весь сон с меня как сдуло. На посту без винтовки! Лучше бы у меня ногу или руку утащили! Я оглянулся — голые казенные стены, а винтовки нигде нет. И с места нельзя сойти, нельзя оставить пост. Мимо прошло несколько ребят. Я их остановил, но объяснить ничего не мог. Впрочем, что объяснять? Сами видят. Часовой без винтовки — как голый человек на людной площади. Это сразу заметно. Я попросил их посмотреть, поискать. Они глянули по коридору, завернули за угол. Винтовки нигде не было.
Я вызвал разводящего. Ульст прибежал, встревоженный и растерянный. Я объяснил ему как мог, в чем дело. И он сменил меня с поста.
Что-то будет?
Через полчаса я очутился за той самой дверью, которую я так неудачно сторожил. Винтовка нашлась. Она стояла в трех шагах от меня, за стеной, в уборной. Какой-то приятель, видно, решил проучить часового.
Я сидел теперь один в большой комнате. Это была обыкновенная светлая, просторная комната, только решетки на окнах. Всех арестованных к этому времени выпустили — им вышел срок, — а на их месте очутился я.
Что делать? Как дальше жить?
Я ложился на постель и закрывал глаза, чтобы вызвать сон и убежать от самого себя, но заснуть мне не удавалось. Как пусто, темно и безнадежно было у меня на душе!
Между вчерашним днем и сегодняшним легла пропасть. А еще добровольцем пошел! Отобрали винтовку — так и надо. Посадили на гауптвахту — так и надо. Я весь холодел, когда вспоминал, что через две недели придется возвращаться в свою роту. Что делать, что делать? А Таня Готфрид! Как бы я хотел больше о ней не думать, совсем не думать, чтобы не было ни того вечера, ни тех стихов...
Но ни того вечера, ни тех стихов, ни прошедшей ночи я не мог вычеркнуть из памяти. И Колька Колесниченко со своей наглой рожей, с военной кокардой на гимназической фуражке смеялся мне в лицо.
Революцию пошел защищать, а у него винтовку сперли!
Я сидел на кровати лицом к стене и даже не обернулся, когда скрипнула дверь.
— Вельтман!
Я не отвечал. Не буду ни с кем разговаривать!
— Вельтман! Встать смирно!
Я встал и повернулся — передо мной стоял командир роты. Я стал смирно, руки по швам, развернув носки, как полагается.
— Вольно, садитесь!
Комроты Князев был человек небольшого роста, коренастый, с усами щеткой, бывший унтер-офицер царской армии, обстрелянный, как он говорил, «выше среднего, так что дальше аж некуда».
— Ну что: удивил людей, вояка? — сказал Князев.
Я молчал, глядя мимо командира в стену.
— Воюй с такими! — сказал он погодя. — Кашеваром, что ли, тебя? Мешалку в руки — авось не утянут... Смотри, чтоб в первый и в последний! Понял?
— Понял, товарищ командир роты, — ответил я с трудом.