Поев, двинулись в путь. Теперь впереди шел Проко шин. Миша и не спрашивал, почему они идут именно в эту сторону. Что до него — он и представления не имел, куда можно было идти, и один пошел бы просто куда глаза глядят.
Шли они, не встречая жилья, довольно долго, пок? Виктор, зацепившись за что-то торчавшее в снегу, чуть н< упал. Подойдя к нему, Миша увидел конец штыка, о который споткнулся Виктор. Миша потащил за штык, но тот не поддавался. Миша стал раскидывать снег ногами и-вдруг увидел торчащую из снега руку со сведенными пальцами.
Сердце у него будто упало. Он хотел крикнуть, но голос сорвался. Прокошин и Ковалев обернулись. Он замахал им рукой, и они подошли.
Прокошин передал свою винтовку Мише, а сам руками стал разгребать снег. Показалось серое сукно шинели, а потом и человек, лежащий ничком. На шинели были солдатские погоны с номером.
— Мобилизованный, видать, — сказал Прокошин, повернув убитого и посмотрев ему в лицо. — Ну-ка, ребята, походите-ка вокруг да пошарьте по снегу!
Миша посмотрел на поле. Оно лежало перед ним, ровное и чистое. Странно и неправдоподобно было, что под этой белизной и чистотой могут лежать еще десятки или сотни мертвецов, что совсем недавно, может быть даже вчера, на этом поле люди убивали друг друга. Странно было, что вот сейчас он пойдет и наткнется еще на трупы.
Ребята пошли вразброд по полю. Не пройдя и двадцати шагов, Миша наткнулся еще на одно тело, потом на другое... Робко ходил по полю Виктор — и он натыкался на убитых. Это поле было как кладбище, на котором лежали непогребенные мертвецы.
— Было дело, — сказал Прокошин, когда товарищи снова сошлись. -— Оно похоже, будто наши пулеметы работали: все беляки лежат.
— А где же могут быть наши? — спросил Миша. Только теперь он начинал понимать опасность положения, в которое они попали.
— Где наши? Кто его знаег, — ответил Прокошин. — Недалеко должны быть. Бой, видать, вчера начался — метель помешала. Вишь, убитых-то не убрали, так в шинелях и лежат.
— А мы-то где?
— Вот кабы мы знали... Может, на нашей стороне, может, на белой, а и то может быть, что и посередке. А уж где бы ни были, куда ни то надо подаваться. Того и гляди, к кадетам в плен попадешь.
— Что это за разговор идиотский — про плен! — вдруг огрызнулся Ковалев. — Последнюю пулю в голову, а в плен не пойду!
— А чего хорошего в плену? — спокойно согласился Прокошин. — Уж от них милости не жди. Надо, ребятки, как ни то пробиваться к своим.
И тут Миша вдруг испугался. Широкое поле, такое широкое, пустынное и открытое, что даже укрыться негде, и откуда может прийти опасность, неизвестно, и куда идти, тоже непонятно — этого не знают ни Прокошин, ни Ковалев, и они также беспомощны перед опасностью, которая может прийти каждую секунду. Миша посмотрел на них. Ковалев был хмур. Прокошин, казалось, слегка озабочен, только у Виктора лицо было безразличное — должно быть, от усталости.
Миша вдруг подумал, что у него на лице отражается страх, который он ощущал. Он знал, что на лице у него всегда и против его желания отражалось все, что он чувствовал. А чувствовал он себя теперь плохо — в положении зайца на открытой поляне, которого со всех сторон подстерегают охотники. И сердце у него билось, как у зайца, и на лице был, должно быть, написан жалкий заячий испуг. Он искоса посмотрел на товарищей — они шли рядом и не обращали на него внимания. Тогда, преодолевая страх, он придал лицу, как ему казалось, беспечное выражение и старался его удержать.
Как это ни странно, от этого усилия страх почти прошел.
Вот теперь обязательно должно случиться что-нибудь серьезное, опасное, настоящее, что бывало со многими взрослыми людьми, которые встречались лицом к лицу со смертью. И не самая смерть пугала Мишу — он не мог ее себе представить. Он боялся только одного: как бы не испугаться, не струсить, не опустить глаза перед настоящей опасностью.
И сейчас он с любопытством наблюдал самого себя... Идешь, брат? Иди, иди вперед: сейчас, куда ни пойдешь, все будет вперед, назад дороги нет; а впереди неизвестность...
Миша пошел быстрее, стараясь держаться рядом с Ковалевым, но никак не поспевал за его легким и быстрым шагом. Ему приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отстать от Ковалева.
— Ковалев, а куда мы все-таки идем? — спросил он, с опаской ожидая ответа.
— А до Пока идем.
Миша с удивлением посмотрел на него.
— Чего смотришь! До Пока, в кондитерскую, пирожные кушать. И чего ты пристал ко мне? Чи я тебе папа, чи мама! Иди ты знаешь куда... там и спрашивай и отлезь от меня за ради бога!
У Миши чуть слезы на глазах не показались — таким незаслуженно обидным почувствовал он ответ Ковалева. Он не нашел слов, чтобы ответить, и ему захотелось теперь же, вот сию минуту, назло ему повернуться и пойти в другую сторону. Теперь все равно, куда идти. Так пусть же Ковалев знает, что он от него не зависит.
Миша пропустил мимо себя Прокошина и Виктора и поплелся сзади с чувством горькой обиды, раздумывая, куда же, собственно говоря, сворачивать, да так никуда и не свернул, понимая, что это было бы глупым мальчишеским поступком.