Так шли они долго. Короткий зимний день казался им нескончаемо длинным, и Миша так устал, что даже забыл про обиду: ему хотелось сесть прямо в снег и не подниматься. Он шел по ровному полю, не думая ни о чем, ставя ноги в след впереди идущих товарищей.
Было уже часа три дня, когда они попали в какую-то овражистую местность. Миша шел по ровному полю, глядя под ноги, и вдруг, подняв голову, не увидел перед собой ни Ковалева, ни Прокошина, только Виктор стоял на краю оврага и глядел вниз. Миша подошел и стал спускаться, спотыкаясь и проваливаясь. Ковалев уже шел по дну оврага, Прокошин — за ним.
В другое время Миша легко выбрался бы из такого оврага, но теперь подниматься по склону оврага было очень трудно: снег лежал ровным слоем, но под его рыхлой поверхностью была промерзлая скользкая земля, какие-то выступы и колдобины. Миша скользил, падал, он взбирался вверх, опираясь на винтовку, и чуть не напоролся на собственный штык, пока не вылез из оврага. За ним с таким же трудом пробирался Виктор. Они выбрались наконец наверх, и тут оказалось, что вся местность изрезана оврагами. Через двадцать шагов они снова подошли к какому-то крутому обрыву, пошли было в обход, зашли далеко, запутались в кустарнике, стали продираться, опять наткнулись на крутой склон, пошли обратно и. чтобы не потерять взятого направления, стали спускаться вниз.
Полчаса еще они выбирались из второго оврага, и когда Миша, измученный, тяжело дышавший, взобрался наконец наверх, он увидел Прокошина и Ковалева, лежавших в снегу.
— Ложись! — махнул ему Ковалев.
Миша тяжело опустился на снег и подполз к Прокошину. Они лежали на высоком месте, на краю холма, изрезанного оврагами. Отсюда склон шел довольно полого. Внизу лежала большая равнина, на которой совсем недалеко, в полукилометре от них, а быть может, и ближе стоял одинокий хутор.
Три дома — один красный кирпичный, под железной крышей, и две мазанки, крытые соломой, несколько сараев, колодец с журавлем — это и был весь хутор. Больше на всей равнине не видно было ни одного дома, ни одного дерева.
Трубы курились легким дымком. Отсюда уже был слышен собачий лай. Лаяли две собаки: одна отрывисто, сердитым басовым хрипом, другая, должно быть маленькая, заливалась высоким лаем. Потом маленькая завизжала, будто кто кинул в нее поленом.
На хуторе были люди. Миша заметил какие-то черные фигуры, но кто это — конечно, разобрать нельзя было.
— Ужинать будут скоро, — сказал Прокошин и мотнул головой.
— А что? — спросил Миша.
— Вон кухню растопляют. — Он показал в сторону большого сарая.
Миша и в самом деле разглядел походную черную кухню, из которой вдруг пошел густой, черный дым.
— Дурак, сырые дрова напихал! — заметил Прокошин.
— Прокошин, — шепотом, чтобы не услышал Ковалев, спросил Миша, — а это наши?
— Чудачок! — отозвался Прокошин. — А мне откуда знать? Походная кухня — значит, ясно-понятно, солдатская еда. А погонов отсюда не видать. Скорей всего, тут обоз с охраной... ну, не обоз, а, как бы сказать, часть обоза. Вон за домом телеги стоят...
Миша вгляделся и в самом деле увидел между домами что-то, что можно было принять и за телеги.
— Что же нам делать? — опять шепотом спросил Миша.
— Маненечко подождем. Стемнеет — спокойней будет, кто ни то пойдет посмотрит.
Все четверо лежали рядом. Миша втянул голову в плечи, и ему от близости товарищей будто стало не так холодно, только пальцы на ногах сводило, и он непрерывно шевелил ими, чтобы они совсем не замерзли.
Вечер надвигался медленно. Небо становилось все темней, хуторские постройки стали серыми и понемногу сливались с серой массой снега. Слабый, чуть заметный огонек зажегся в одном из окон, потом в другом.
Когда стало совсем темно, Ковалев встал, сбросил с себя вещевой мешок и, не сказав ни слова, стал спускаться вниз по склону. Миша следил за его темной фигурой на фоне серого снега, потом Ковалев пропал, исчез, как будто растворился, как будто его и не было.
Кругом было тихо, хутор молчал — даже собаки не брехали. Миша не слышал ничего, кроме дыхания Прокошина, лежавшего рядом. Миша прислушался, и ему показалось, будто Виктор не дышит. Он обернулся к нему и увидел мертвенно-бледное его лицо с закрытыми глазами.
«Умер!» — вдруг показалось Мише, и он почувствовал острую жалость к Виктору. У него кольнуло в сердце. Миша схватил Виктора за руку — рука была холодная. Виктор открыл глаза.
— Ты знаешь, Ковалев ушел! — сказал Миша шепотом. — Я думал, ты спишь.
— Пет, я не спал. Я думал, что он может не вернуться, — тогда я пойду.
— Нет, он вернется, — уверенно возразил Миша. — Ты знаешь, какой он ловкий. В крайнем случае, винтовку бросит... хотя нет, не бросит.
— Я думал, что уж больше не смогу идти, — сказал Виктор. — И когда я готов был совсем упасть, откуда-то взялись еще силы, и я пошел даже легче, чем раньше. Теперь я мог бы даже драться...
Миша с сомнением взглянул на него. Лицо его было по-прежнему бледным, почти синим, но глаза были открыты и лицо стало живым.