Светало очень медленно. Миша вглядывался в утренний полумрак, и ему казалось, что никогда не станет светло.
Миша все прекрасно понимал, и хотя сердце у него замирало, когда он вспоминал, что это, быть может, последний день в его жизни, но голова оставалась ясной; во всяком случае, ему казалось, что мысли у него ясны.
Он ждал последнего испытания. Ему было не по себе, когда он думал о том, что через несколько часов его, наверно, убьют. Но пока-то все было еще тихо. Пока не было еще никакой опасности, никто не стрелял, он может и голову поднять, и встать, и пойти — вперед, назад. Нет, пока еще настоящего страха, того страха, прихода которого Миша так боялся, он не чувствовал. Пока еще он может и песню запеть и пошутить над Виктором. Того, что есть сейчас, он совсем не боится; он боится того, что будет. Поскорей бы рассвело...
Но все же понемногу светало. У Миши зябли руки и ноги. Счастье, что теперь самое начало зимы и настоящего мороза еще нет; чуть-чуть только ниже нуля, не больше чем два — три градуса, и ветра нет. А будь ветер, да еще настоящий мороз, совсем было бы плохо.
Уже видны стали хуторские постройки. Можно было разглядеть и окна в большом доме. Будто скрип раздался оттуда, и снова стало тихо.
Миша вспомнил про собаку, пригревшуюся ночью возле него, и поискал ее глазами. Она лежала рядом с Виктором, и он гладил ее по спине. Миша приподнялся, чтобы позвать собаку к себе, но тут Прокошин, лежавший у пулемета, стал махать ему рукой, указывая на хутор.
По полю, наклоняясь и рассматривая что-то — может быть, следы, — шло пять или шесть человек. Потом на поле из хутора вышло еще несколько, тоже что-то рассматривая и ища. Они держались у самого хутора, не отходя далеко. Очевидно, они выясняли направление, в котором ушли ночные гости. Это нетрудно оказалось выяснить, потому что снег был свежий, а они шли прямо по полю. Скоро обе группы сошлись и пошли по направлению к оврагам, держась цепью в нескольких шагах друг от друга. Теперь Миша легко мог их сосчитать — их было двенадцать человек. Вот один из них остановился, к нему подошел другой, потом третий. «Это, должно быть, там, где я упал вчера ночью», — подумал Миша. Они снова пошли, но так, что впереди было двое, остальные десять цепью шли сзади.
Они были всё еще далеко. Миша протянул вперед руку и, поглядев сначала правым глазом, потом левым на поднятый большой палец, решил, что до них шагов четыреста.
Все еще было тихо, и Миша, хотя он весь дрожал от напряжения и от волнения, совсем забыл о мерзнущих руках и ногах. В эту минуту он и не думал о том, что эти вот фигуры людей несут с собой опасность и смерть. Он глядел через прорезь прицела на мушку, и ему досадно было, что она дрожала и прыгала, несмотря на то что винтовка лежала на неподвижной опоре, а приклад он крепко прижал к своему плечу.
А между тем белые подходили все ближе и ближе. Вот уже осталось шагов двести. Двести шагов — двести секунд. «Раз, два, три, четыре...» — считал Миша. Он не успеет сосчитать до двухсот, как начнется... Когда же он должен начать стрелять? Мушка все прыгала перед его глазом. Он переводил ее с одного человека на другого, а они всё двигались — уже осталось совсем мало до склона холма, уже видны их лица. Он может поймать мушку и выстрелить. Он наверняка попадет. Цель крупная, гораздо крупнее, чем на учебной стрельбе. Но стрелять ему нельзя. «А что же пулемет? Неужели испорчен?» — вдруг мелькнуло у него в голове. Тут у него замерло сердце и в горле сдавило от страха. Ему захотелось убежать, уползти, как-нибудь укрыться, зарыться в землю. Он глотнул, чтобы освободить горло. «Неужели я трус?» — подумал он. Повернув голову, он увидел, что Прокошин и Ковалев лежат у пулемета. «Так нет же, вот буду лежать здесь, пока вплотную не подойдут», — подумал Миша. И вдруг пулемет заработал.
«Так-так-так-так-так-так...» — услышал он первую очередь.
Значит, началось. Какие-то люди упали, какие-то бросились бежать. Что теперь должен делать он, Миша? Главное — лежать и не стрелять; не стрелять — так сказал Прокошин. Это главное, что от него требуется. А там, на поле, уцелевшие бежали сломя голову, и Миша боялся, что они уйдут. Он бы мог догнать из своей винтовки двоих... одного во всяком случае. Миша кусал себе губы, чтобы удержаться и не нажать спусковой крючок. А может быть, Прокошин позволит? И Миша посмотрел налево, в сторону пулемета.
«Так-так-так-так-так», — затрещал и задрожал пулемет в руках Ковалева. Прокошин лежал спиной к Мише и придерживал ленту.