– Фотографию можешь взять себе. Я их распечатал несколько штук. По нашим данным, в Москве действуют еще две группы из Варшавской разведшколы. Их цель – террор! Уничтожение видных ученых, связанных в первую очередь с обороноспособностью страны, и государственных деятелей. Кого именно они устранили, назвать не могу, информация секретная… Но ты и сам, наверное, догадываешься. – Иван Максимов лишь едва качнул головой. – Их удары весьма ощутимы для нашей обороноспособности… Убивают ученых прямо в квартирах, а маскируют под ограбление. Порой действительно трудно понять, где ограбление, а где орудовали немецкие диверсанты. Ведь, как правило, все ученые довольно состоятельные люди – лауреаты Сталинской премии, имеют немалые накопления, ювелирные украшения, а это большой соблазн для преступников. Одну такую хорошо организованную банду нам удалось взять… Преступники поведали нам много интересного… Одна из задач диверсионных групп путем метода террора – создать в городе беспорядки и волнения.
– У них ничего не выйдет, – произнес Максимов.
– Тем не менее мы должны быть готовы к любому развитию событий. Вчера во Внуково подожгли большой склад с мукой. Ладно в городе еще запасы имеются, а если представить, что их нет… Еще непонятно, как обездоленные и доведенные до отчаяния люди способны себя повести… Все, пора идти, – поднялся капитан Тимошин со стула. – А вообще, я рад совместной работе!
Кобзарь вышел на Маросейку и, осмотревшись, подошел к подъезду. Вокруг тишина, вот только до благостности далековато. Где-то в соседнем переулке не то от бессонницы, не то от смертной скуки вяло брехала собака. Донеслись звуки нескольких далеких пистолетных выстрелов, а им в ответ отозвалась короткая и обозленная автоматная очередь. Город спал тревожно.
Открыв дверь, Николай не спешил заходить вовнутрь, опасаясь худшего. Его встретил подъездный холод. Стараясь идти по ступенькам беззвучно, он прошел на четвертый этаж и негромко постучал в дверь.
– Кто там? – напряженно прозвучал голос из-за двери.
– Открывай, – потребовал Кобзарь.
За дверью послышалось торопливое шарканье металлической цепочки, раздался щелчок открываемого замка, и дверь широко и нетерпеливо распахнулась.
– Проходи, – отступила Маруся в сторону. – Как же я тебя ждала! Ненаглядный мой, – тонкими руками она обвила шею Кобзаря. – Сегодня целый день в Москве какая-то пальба происходила. То там, то здесь стреляли. Какие-то облавы устраивали. Ты не знаешь, в чем там дело? – спросила Маруся, заглядывая ему в лицо.
– Не знаю, – устало проговорил Кобзарь.
– Я вся испереживалась. На сердце неспокойно было. Думала, с тобой что-то произошло. Если с тобой что-то случится, я этого не переживу!
– Напрасно беспокоилась, – осторожно убрал Николай невесомые женские руки со своей шеи. – Видишь, я здесь, и со мной все в порядке. Знаешь, я очень проголодался. У тебя будет что-нибудь поесть?
– Семен, я приготовила щи. Налить?
– Маруся, и ты еще спрашиваешь?
В комнате прибрано. Уютно. Кобзарь поймал себя на том, что пришло ощущение уюта дома, которого ему так не хватало в последнее время.
Маруся налила полную тарелку щей. Вполне достаточно, чтобы утолить голод. Кобзарь помешал ложкой в тарелке, ощущая сопротивление густого варева. У Маруси присутствовала еще одна особенность, которой он не замечал у других женщин, – любила наблюдать за тем, как он обедает. Столь странная черта ее характера не раздражала, а сам Николай никогда не торопился – ел обстоятельно, стараясь распробовать вкус в каждом глотке.
Подперев голову рукой, Маруся наблюдала за тем, как Кобзарь ложка за ложкой поглощает горячие наваристые щи. Ее лицо при этом светлело, и становилось понятно: то, что любимый мужчина ест с аппетитом, доставляет ей несказанное удовольствие. Маруся наблюдала за ним в упор, стараясь подмечать малейшие признаки удовольствия на его скупом на эмоции лице, и когда ей это удавалось, то она по-доброму улыбалась.
Было отчего возрадоваться. Щи с большим куском телятины получились и в самом деле отменными. Марусе пришлось исходить весь мясной ряд, чтобы купить нужный кусок. Благо денег на подобные расходы Семен предоставлял ей немало, а тратить их с пользой она умела.
В этот раз, будто бы подыгрывая Марусе, Кобзарь поедал со смаком, одобрительно крякал. На его выпуклом лбу проступила испарина, он ел щи с большим ломтем хлеба, старательно его прожевывая. Расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке, Николай с одобрительным видом вздохнул, демонстрируя таким образом, что угощение пришлось по вкусу, и вновь продолжал трапезу, утопив ложку в вареве.
Кобзарь не терпел направленных на него взглядов и уж тем более не выносил, когда его разглядывают. Но с Марусей все складывалось по-другому – ему импонировало ее обожание, кроткий и доверчивый взор, каковым она встречала его у порога, и сдержанная улыбка, когда они встречались взглядами. Не опасаясь произвести плохое впечатление, он громко стучал металлической ложкой о дно тарелки, шумно, без всякого стеснения выглядеть неловким поглощал еду.
