– А чего тут сказать? Не так уж и много было хорошего в моей жизни, чтобы я о ней рассказывал. – На губах Кобзаря застыла горькая улыбка. – Беспризорное детство. Собирались в шайки, воровали на базарах, чтобы выжить… Об этом, что ли, рассказывать? Детства как такового и не было. Ты вот меня о родителях спросила, а я их толком и не помню. Так… какие-то бесцветные обрывки воспоминаний, лоскуты, от которых хочется только поежиться. – Разговор давался ему тяжело, никогда прежде Маруся не видела его таким напряженным. Даже внешне он как будто бы переменился: выглядел старше, серьезнее, а морщины, что прежде были неприметными, как будто бы разом углубились, сделались резче и отчетливее, добавив Кобзарю дополнительные несколько лет. – Знаю только, что раннее детство у меня было доброе. Припоминаю даже детскую деревянную кроватку, в которой я лежал. И ватное детское одеяльце с нарядным покрывалом из черных и багровых квадратов. А над кроватью стоит, слегка склонившись ко мне, молодая женщина с длинными черными волосами. Вот она улыбается мне, целует в щеку и говорит, чтобы я засыпал. Я засыпаю, и на этом мои воспоминания обрываются… Я не могу сказать наверняка, кто эта женщина, но от нее шло какое-то тепло, от которого мне становилось хорошо… Перед глазами и сейчас ее мягкие округлые черты лица, но мне хочется верить, что это моя мать… От нее осталась только фотография. А потом лишь одни провалы в памяти и калейдоскопом проносятся обрывки тяжелых воспоминаний из моего беспризорного детства. Если ты попросишь меня рассказать о них, то я не сумею этого сделать. Не потому, что они были одинаковыми и походили один на другой, а оттого, что все они тяжелые и вспоминать о своем прошлом мне просто не хочется. Возможно, что это свойство моей памяти, но такие эпизоды не удерживаются, стираются! Так что порадовать тебя какими-то добрыми эпизодами из моей жизни я не могу.
– Семочка, мой дорогой. Бедненький, как же ты все это время жил! – обхватила Маруся руками голову Кобзаря.
Николай не противился, с благодарностью принял женскую ласку и на какое-то время почувствовал себя защищенным, как когда-то в детстве. Именно так обнимала его мать, чей образ растворился где-то в памяти, но ощущение защищенности осталось крошечным воспоминанием.
Прикосновение любимой женщины было приятно – так и простоял бы согнувшись, находясь в плену ее ласковых рук.
– Скверно я жил, – признался Кобзарь, – пока не встретил тебя. Можно даже сказать, что до встречи с тобой я даже не родился. Сегодня у меня был очень тяжелый день. Настолько тяжелый, что я даже не хочу о нем рассказывать, – произнес Кобзарь, – пойду прилягу.
Николай бережно освободился от ласковых объятий. Присел на кровать, оперся на нее рукой, как если бы пробовал на прочность, а потом снял с себя рубашку, стянул брюки и распластался на простынях во всю длину хорошо тренированного тела.
Уснул быстро, практически мгновенно, как только голова коснулась подушки. Задышал размеренно и глубоко, как случается со смертельно уставшим человеком, наконец отыскавшим желанное успокоение.
Маруся подошла к спящему, некоторое время стояла рядом, разглядывая его привлекательное лицо, мускулистые руки, а потом, опасаясь разбудить случайным прикосновением, легла рядом.
За два часа до начала совещания старшему майору Рудину позвонил генерал армии Георгий Жуков, с которым он в Гражданскую войну служил в легендарной железной дивизии Гая. Хотя их пути разошлись еще в двадцатые годы, связи они не утратили. Георгий Константинович не единожды позванивал своему былому сослуживцу, справлялся, как у него идут дела, и сам делился пережитым.
Звонка от Георгия Константиновича Рудин не ждал. Генерал армии в последние дни был особенно перегружен. В наступление перешла ударная группировка Сталинградского фронта, в результате которого оборона 6-го румынского армейского корпуса была прорвана и в образовавшийся прорыв устремились советские танковые и кавалерийские корпуса. В Москву Жуков прилетел лишь на несколько часов, чтобы доложить Верховному главнокомандующему о серьезном успехе.
Николай Бедов, являвшийся начальником охраны Георгия Константиновича, в действительности исполнявший при нем массу должностей, в том числе офицера для особых поручений, позвонив Рудину, сообщил сухим тоном:
– Сейчас с вами будет разговаривать генерал армии товарищ Жуков.
