Это была его женщина. Всецело, целиком, без всяких оговорок. Возможно, неосознанно, но он искал именно такую и, отыскав ее, теперь не желал с ней расставаться. Приобнимешь любимую женщину, и она подается всем телом навстречу, буквально растворяясь в нем.
Последнюю ложку щей Николай доедал с особым удовольствием.
Никогда прежде Кобзарь не находил для женщин ласковых слов, обходился обыденными, вполне достаточными для того, чтобы высказать свое доброе расположение. С Марусей все происходило иначе – он не стеснялся добрых слов и неожиданно для себя самого произносил их легко, без всякого внутреннего смущения, как если бы они являлись составной частью его натуры.
– Было очень вкусно, милая, знаешь, я давно не ел таких щей. Может, разве что только до войны.
– Тут главное кость и хорошее мясо, – тотчас принялась делиться секретами поварского искусства Маруся. – С костью оно всегда вкуснее получается. Отвариваю кость часа два, после чего мясо очень нежное становится, а соль только под самый конец в щи кладу, чтобы мясо не затвердело. Семен, знаешь, где я прикупила мясо? – неожиданно весело спросила Маруся.
– Поделись, – охотно выразил интерес Кобзарь, заулыбавшись.
У Маруси он отдыхал, квартира дышала покоем и уютом. Где-то за пределами этой комнаты протекала совершенно иная жизнь – со стрельбой и погонями, в которой приходится бегать как загнанному псу. Здесь же ласковые слова желанной женщины, сладость ее сдобного, пахнущего парным молоком тела.
– У Парамона! У него лучшее мясо на всем рынке. Раньше я к нему просто подойти боялась, такие у него цены были высокие. А сейчас мимо прохожу, даже в его сторону не смотрю, пытаюсь еще что-то лучше отыскать. Так он меня сам начинает окликать. Говорит: «Берите любое мясо, я еще и скидку сделаю».
– Сделал? – скупо улыбнулся Николай.
– На четверть! – воскликнула Маруся.
– Он себе в убыток торгует, – хмыкнул Николай.
Щедрость Парамона была вполне объяснима. Неделю назад тот увидел его вместе с Марусей сидевшими на лавочке в Нескучном саду. Почтительно поздоровавшись издалека, Парамон прошел дальше, лишь задержав на Марусе цепкий внимательный взгляд. Увидев ее на Тишинском рынке, признал в ней спутницу Рыжего. Проявляя дальновидность, решил сделать ей немалую скидку.
– Он и о тебе тоже говорил.
– Что именно? – нахмурился Николай.
– Интересовался, давно ли я тебя знаю, и просил передать привет.
– Что ты ему ответила? – отвернувшись, спросил Кобзарь.
Внутри зародилась некоторая червоточинка, портившая настроение. Николай прекрасно осознавал, что в этот самый момент его лицо меняется, становится недружелюбным, жестковатым, даже люди, знавшие его близко, в такие минуты просто шарахались от него в сторону.
Но пугать своим выражением лица любимую женщину Кобзарь не желал, а потому благоразумно отвернулся в сторону, стараясь не показывать свои холодные глаза.
– Сказала, что недавно. Я же о тебе ничего не знаю, ты мне ничего не рассказываешь. Ни где ты живешь, ни чем занимаешься, я не знаю, кто твои друзья, где ты работаешь. Мне бы хотелось с тобой быть как можно больше, вместе жить, но ты этого сам не хочешь. Ты неожиданно приходишь и так же неожиданно уходишь.
На тумбочке стояла настольная лампа с синим тяжелым абажуром. Очень старая, наверняка доставшаяся Марусе от бабушки – бывшей воспитательницы Бестужевских курсов. В ее квартире было немало вещей минувшей эпохи: от фамильных фаянсовых медальонов до секретера с канапе, стоявших по углам. Громоздкие и угловатые, сделанные из мореного дуба, они со всей осмотрительностью берегли тайны своих прежних хозяев.
Но настольная лампа, украшавшая письменный стол, была на особом счету, и, как свидетельствует семейная легенда, это был свадебный подарок деда, в ту пору студента-путейца, своей молодой избраннице.
Не однажды им пришлось переезжать с места на место, в результате чего половина семейных реликвий порастерялась, но вот настольная лампа с абажуром из синей паутинки неотлучно следовала вместе с хозяином даже в лихие годины.
Прошедших минут Николаю Кобзарю было вполне достаточно, чтобы совладать с собой всецело, и, когда он повернулся к Марусе, его лицо выглядело ясным.
