Дверцы автомобиля распахнулись, и первым из салона выскочил лобастый майор. Стараясь не выказать внутреннего напряжения, за крепышом вышел и старший майор Рудин.
В действительности Сухановка была даже не тюрьмой, а безликим чистилищем, не имевшим ни обозначений, ни имен, ни наименований. Здесь не было ни биографий, ни судеб, отсутствовала всякая индивидуальность – только цифры! Каждый из заключенных имел свой личный номер; надзиратели также значились под безликими номерами. Все, что было связано с Сухановской тюрьмой, было строго засекречено, и только самому узкому кругу лиц было известно, что представляет собой спецобъект под номером 110.
Между зданиями строптиво, будто бы скверно стриженные усы, клочковато торчала пожелтевшая вытоптанная трава. Зашагали прямо по ней. Вошли в здание. Коридоры перегорожены металлическими решетками, подле каждого из отсеков застыла охрана. По обе стороны от коридора размещались камеры, запечатанные тяжелыми металлическими дверями, в которых было небольшое смотровое отверстие, чтобы наблюдать за арестантами, а также окошки для передачи пищи. В коридорах – тусклый рассеивающийся свет, исходивший от темных запыленных ламп. Низкие своды тюрьмы, казалось, давили на плечи, вызывая чувство безысходности. Такая обстановка способна сломать кого угодно. Все создано для подавления арестантской воли. В таких стенах не возникает желаний, намеренно убивается даже инстинкт выживания. Все намертво отмирает, даже мысли, остаются только животные рефлексы.
Старший майор Рудин старался смотреть прямо перед собой, на тусклую желтую лампу в конце коридора.
С левой стороны небольшая деревянная дверца, покрашенная в белый цвет, выглядевшая на фоне темно-синих стен безвкусной заплаткой. Голубоглазый потянул на себя ручку двери, зная, что Рудин не отстает от него ни на шаг. Еще один коридор, на этот раз не столь длинный, с тяжелыми полукруглыми сводами. Касриель Менделевич ловил себя на том, что начинает горбиться, как будто бы в полной мере ощущал на себе их тяжесть. Невольно распрямлялся, сбрасывая со спины давивший груз, чтобы через каких-то пару десятков метров ссутулиться вновь.
Далее коридор был отштукатурен в ослепительно-белый цвет, чем разительно отличался от переходов, через которые прошли. Даже запах в нем был совершенно иным. Не тяжелым и душным, приправленным смрадом отходов человеческой жизнедеятельности, а почти домашним, сдобренным каким-то мясным варевом.
– Нам сюда, – остановился голубоглазый перед широкой дверью, обитой темно-коричневым дерматином.
Негромко постучавшись в дверь, он решительно ее распахнул и предложил Рудину, застывшему в нерешительности:
– Проходите, товарищ старший майор, – и после того, как Рудин прошел в комнату, незамедлительно вошел следом, плотно прикрыв за собой дверь.
Кабинет наркома Лаврентия Берии с узким решетчатым окошком под самым потолком оказался просторным. Когда-то в этом помещении была трапезная. Стены завешаны огромными персидскими коврами с замысловатыми рисунками, каменный пол спрятан под толстыми широкими досками. За столом средних размеров, покрытым зеленым сукном, с папками на самом углу, сидел Лаврентий Павлович.
– Товарищ нарком, по-вашему приказанию старший майор Рудин доставлен, – приложив ладонь к козырьку, отрапортовал майор.
– Вы как-то уж очень прямолинейны, товарищ майор, – неодобрительно посетовал Берия, поднявшись из-за стола. – Никакого приказа доставить не было. Я просто попросил пригласить товарища Рудина в кабинет… Если у него, конечно, имеется время… У нас есть что обсудить. А то как-то все на бегу да на бегу… а обстоятельно поговорить нам все не удается. Что вы скажете на это, Касриель Менделевич?
Старший майор Рудин не однажды встречался с наркомом. Имел возможность наблюдать его в разных ситуациях. Товарищ Берия умел производить впечатление: бывал не только строгим руководителем, от взгляда которого трепетали даже боевые генералы, а простым, располагающим к себе человеком, душой компании, внимательным слушателем и остроумным собеседником. Трудно было понять, какой он настоящий: в кругу друзей, любивший приправить беседу соленым словцом, или тот, кто умел строго спрашивать за порученное дело.
Ныне он предстал радушным хозяином, вышедшим из-за стола, чтобы встретить желанного гостя. Его живое полноватое лицо растянулось в доброжелательной улыбке. В какой-то момент казалось, что он раскинет руки, чтобы заключить старшего майора в крепкие объятия, но неожиданно он остановился в шаге от Рудина и, слепив сочувственное лицо, живо поинтересовался:
– Как добрались, Касриель Менделевич?
– Спасибо, товарищ Берия, хорошо. Грех жаловаться, – ответил Рудин.
