Интересно, что будет, если сейчас спрыгнуть за борт? Удастся ли пойти по воде, аки посуху? Или придется плыть? Нет… Конечно, этот океан, это небо, солнце, облака, волны и прохладный бодрящий ветер – всего лишь иллюзия? На самом деле вокруг бурлит и пенится огненный «кисель», в котором резвятся неведомые кровожадные чудовища? И что с того… Все равно едва ли можно придумать нечто более ужасающее и мерзкое, чем то жуткое создание, чье тело только что было погребено под грудой камней. Как миленькая, превратилась себе в ничто, канула в небытие, обезврежена, распылена на атомы. Не помогли ей даже мерзкое коварство и чудовищная жестокость, скрытые под личиной слабости и беззащитности. И так будет со всяким, кто станет на пути! Их подлые замыслы и сладкие соблазны, их безудержная свирепость и неукротимая мощь – все разобьется о скалы железной воли, спокойствия и веры.
Раздался всплеск, и за ним последовал дружный хохот в несколько десятков глоток. Матрос с опустевшим ведром стоял на верхней палубе, хищно улыбаясь, а Матвей почувствовал, как с него стекает вода, образуя обширную лужу под ногами.
Старшина, шедший впереди, обернулся, похлопал его по плечу, а потом прошептал на ухо:
– Не слушайте, что шепчет Хаос. – А потом, окинув взглядом командора, добавил: – Теперь можно обойтись и без ванны. Считайте, что вы ее уже приняли. Не желаете ли сразу проследовать на мостик?
– Это что-то вроде посвящения? – поинтересовался Матвей, почему-то вспомнив, как когда-то давно, сразу после получения мичманских погон, каждый выпускник трижды бился головой о броневую плиту крейсера «Рюрик», установленную как памятник близ строевого плаца.
– Вам надо было освежиться, – уклончиво ответил старшина, жестом предлагая следовать за ним.
Китель высох моментально, более того – он стал абсолютно чистым и, казалось, даже отглаженным. После такого «душа» ванна действительно была бы потерей времени.
Путь на мостик оказался неблизким – по палубе, длинным узким стальным коридорам, нескольким трапам, ведущим все выше и выше. Наконец старшина остановился возле узкой стальной двери, стал сбоку от нее по стойке «смирно» и отдал честь.
– Сюда? – на всякий случай поинтересовался командор.
– Так точно! – бодро отрапортовал старшина.
– Мне входить?
– Так точно!
– Дальше проводишь?
– Никак нет!
– Почему?
– Вход на мостик разрешен лишь командиру и старпому.
– А кто был раньше старпомом?
– Никто! Разрешите идти?!
– Идите.
Старшину буквально ветром сдуло, он нырнул в ближайший проход, и его башмаки загремели по стальным ступеням.
Торопливое бегство бравого матроса несколько смутило Матвея – для того, похоже, пройти на мостик было все равно что оказаться в клетке с тиграми. И действительно, когда он открыл дверь, оказалось, что отсюда вид совсем иной, чем с палубы линкора. Небольшие квадратные окна открывали обзор на три стороны света, и за ними простирался океан кипящей лавы. Из него то и дело всплывали черные островки, которые, испаряясь, превращались в клочья черного тумана, поднимавшегося вверх, к такому же абсолютно черному своду, простиравшемуся до горизонта. Контр-адмирал стоял неподвижно, вглядываясь вдаль. Матвею пришлось кашлянуть, чтобы обозначить свое присутствие, но тот и на это не обратил ни малейшего внимания. Тогда новоиспеченный старпом стал рядом с ним, взял с приборной доски бинокль, точно такой же, как у командира, и начал пристально вглядываться в самый ближний из всплывших кусков черной материи. Сквозь мощную оптику стало видно, что тьма не столь уж однородна, что она клубится и пенится, что она меняет формы, и в ней проявляются то фрагменты человеческих тел, то искаженные страданием лица, то оскаленные морды уродливых чудищ.
– Косаку, зачем мы здесь? – Пейзаж был настолько мрачным и угнетающим, что Матвей не удержался от вопроса.
– Не Косаку, а господин контр-адмирал, – в который раз поправил его японец.
– Господин контр-адмирал, какого черта мы тут делаем?! Неужели ты надеешься навести здесь порядок? Разве можно превратить уродство в красоту, зло в добро, жестокость в милосердие? Или ты хочешь чего-то иного? Скажи, зачем тебе все это надо?
– Один-единственный корабль меняет весь пейзаж, – медленно произнес Аруга после долгой паузы. – Появление корабля! Оно перестраивает все. Система бытия дает трещину, она втягивает корабль в морские дали. И в этот момент меняется все. Мир, существовавший за миг до появления корабля, отброшен. Корабль и явился ради того, чтобы мир, который держался на его отсутствии, прекратил свое существование. Море бесконечно, ежесекундно меняет оттенки. Плывут облака. И появляется корабль… Что каждый раз происходит? В чем состоит рождение нового?
– Сам сочинил?
– Нет. Один мудрец в древности. Он жизнь отдал за эти слова.
– А ты?
– Что я?
– Как ты умер?
– Я не умер. Я лишь прекратил существование своей прежней телесной оболочки, которая здесь была слишком слаба и уязвима. Я сделал себе сеппуку, и это было очень больно. Рядом не оказалось друга, который отрубил бы мне голову.
– А здесь-то ты зачем?
– Здесь идет война…
