Грач со смесью раздражения, обиды и облегчения принял помощь иллюзиониста. В присутствии Визарда было легче сохранять человеческое лицо, и когда тот сказал, что Доберкура они
Возвращаться в барак, впрочем, сил не осталось. Отойдя от лабораторного корпуса на несколько шагов, Грач рухнул на ржавую бочку, валявшуюся на боку среди строительного мусора, и сжал руками голову. Ашор, не долго думая, опустился поодаль.
Так они и сидели какое-то время. Визард молча рассматривал угасающий небосвод. Грач его не гнал, но и душу ему изливать не торопился. Если фокусник рассчитывал на сеанс психоанализа, то ему обломилось.
Впрочем, Ашор мог и догадаться, что Володя не в состоянии нормально поддерживать разговор. Слова для него внезапно обесцветились и потеряли смысл. И только когда Юра, Паша и Гена пронесли мимо них к метеостанции завернутое в покрывало тело, Грач вспомнил, зачем нужны некоторые из них. Он громко и витиевато покрыл все, что видел матом, прошелся по родственникам Доберкура, себе, древним изобретателям «бублика», мировому правительству и поганому будущему и, наконец, вычерпав свой богатый запас нецензурщины до капли, слегка пришел в себя.
– Вот и ладно, – сказал Ашор и вытащил из нагрудного кармана сложенную вчетверо карту, – теперь самое время заняться насущным делом. Смотри, что у нас с Сережей получилось узнать. Другим пока не скажу, только тебе.
Грач потер обеими ладонями лицо и нехотя взглянул на карандашный рисунок.
– Это что, так выглядит граница пузыря? – спросил он недоверчиво.
– Да, сегодня это именно так. Завтра будет по-другому. Поле меняется.
– Это альбигойский крест? Или мне мерещится?
– Не мерещится, – Ашор заглянул Володе в лицо. – Если тебе вновь требуется выговориться, я подожду.
– Да нет, с меня хватит, – Грач взял карту в руки. – Центр креста находится в горах. Там, где пещера. Случайность?
– Думаю, нет, но в целом все очень скверно. «Черное солнце» в ненормальном режиме работает почти семьдесят лет, и это не прошло для него бесследно. Если раньше я считал, что его просто следует оставить в покое, замуровать и забыть, то сейчас убеждён: артефакт надо уничтожить.
– Совсем? – глупо переспросил Грач.
– Совсем. Навсегда.
– Перепрограммировать не получится?
– У «солнца» есть, конечно, запас прочности, но он подходит к концу. Устройство древних вот-вот сотрет с лица земли весь этот материк. Да и мы сами уже не выдерживаем напряжения, становимся рассеянными, совершаем глупые поступки, болеем, теряем разум. Нам нужно исхитриться и выключить все программы, кроме одной – самоуничтожения. В этом случае пострадает только этот горный массив, максимум – оазис целиком.
– Взорвать устройство реально?
– Да. Вещий Лис сообщил мне порядок действий на самый крайний случай. Только нужен Ключ.
– А мы сможем выйти до того, как…ну, все это рванет?
– Постараемся. Кто-то должен будет остаться в пещере, чтобы довести дело до конца, но остальные успеют уйти на достаточное расстояние.
Грач оглянулся через плечо на подсвеченные солнцем горы. Они были так красивы, так недвижны – они стояли тут целую вечность…
– Я тебя понял, – медленно сказал он.
*
Анна Егорова
Когда Доберкур выстрелил ей прямо под ноги, она испугалась не на шутку. Не за себя – за Диму, которому никто не мог уже помочь. Героям и защитникам слабых противопоказано умирать на дощатом полу, когда последнее, что они видят – это ободранные ножки панцирной двухэтажной кровати. Аня бы наплевала на угрозы и упала рядом с ним, стараясь остановить кровь, но понимала уже, что – все, поздно. Это был еще один мертвец в ее жизни. Дима не был ей ни другом, ни даже приятелем, она прекрасно бы прожила, не ведая о его существовании, однако смерть эта – нелепая и героическая одновременно – неожиданно связала их воедино.
Аня смотрела и смотрела на лицо, с которого постепенно уходили все краски. Ей бы о Володе беспокоиться, но в нем она была уверена. Володя выпутается! Он просто не может не ответить на вызов, который им бросил Доберкур. Аня даже не взглянула туда, где замер Грач, готовясь к прыжку.
Снаружи вообще творилось что-то запредельное. Ги угрожал, Патрисия спорила, Юра кричал и волновался за Вику – Егорова все слышала, но не воспринимала. Ее, как и долину, накрыло прозрачным пузырем, только поменьше – таким же категоричным и непроницаемым, сквозь который не могла просочиться ни одна вещь и ни одна мысль. Лишь когда снова раздались выстрелы и началась драка, она очнулась и кинулась к Дмитрию в безумной надежде, что ей все показалось, что сердце телохранителя бьется, что на щеках вновь проступит румянец, а глаза взглянут осмысленно, оживут…
Чудес не бывает. Увы.
В который раз уже – чудес не бывает!
И сил исправлять огрехи мироздания у нее как не было, так и нет.
