– Ты – Катя, девушка Максима, вы снимаете эту квартиру?
– Я не Катя. Не Катя.
– Тогда кто ты?
– А ты?
Мы играли в мяч. Маленький такой шарик, собранный из бессмысленных вопросов и абсурдных ответов. Не знаю, в чем смысл этой игры, но я точно проигрываю с большим отрывом. Я смотрела на неё, считала родинки, раскиданные по всему телу, как зерна гречки на белом столе. Она ссутулилась, и её грудь наклонилась, как две поникшие головы. Она жевала яблоко, водила пальцем по краю чашки и не замечала, что резинка зеленых трусиков врезается в мягкую складку бедра, оставляя некрасивую пурпурную отметину. Почему-то она напомнила мне меня. Словно я – не я, а тень её тени. Как в парном зеркале: если поднести к губам левую руку, то, проходя через первое зеркало, она обратится правой, чтобы, пройдя через второе, вновь стать левой. Но это будет не точная копия, а скорее расслоение оригинала. Эта девушка с заостренными грудями и родинками напомнила мне слой меня, который сняли, пока я спала. Но она – не я. Просто чья-то злая шутка, подстроенная совсем в неподходящее время.
– Скажи тем, кто послал тебя все это затеять, что мне совсем не смешно. Не знаю, что я там с вами вчера принимала, но я тебя в упор не помню.
– Значит, все-таки шутка?
– Как будто ты не знаешь, – мне очень захотелось огрызнуться. По-настоящему, как я умею – зло и хлестко. Но вместо этого изо рта вывалилось только просительное тонкое блеяние потерявшейся в тумане овцы.
– Хорошо, это шутка, – легко согласилась она, падая на спину. Её волосы застыли на мгновение в воздухе, а потом тяжело опустились на одеяло и, как змеи, обхватили шею. Из чашки не пролилось ни капли.
10.00, отрицание.
Она приготовила еще один завтрак. Поджарила яйца и посыпала их сверху тертым сыром. Опять принесла еду прямо в постель и попыталась меня накормить. У неё не были ни ножа, ни вилки, ни ложки – она ела голыми руками, а масляные пальцы вытирала о край пододеяльника.
Накатила легкая тошнота, которая тут же затерялась в бое часов. Она вскочила с постели и провозгласила с набитым ртом:
– Уже десять! Пошли в магазин, я тебе свою одежду домой забрать не дам.
Все это время я лежала в одном белье и стыдливо пряталась под одеялом. От одной мысли, что я также бесцеремонно, как эта девушка, выставлю свое тело под утренние лучи солнца, мне становилось не по себе. Я и так уже была совершенно не в себе.
– Стесняешься? – спросила она, посмеиваясь.
Мне было нечего сказать на это. Я съела сырную полоску и заметила, как она довольно улыбнулась, отворачиваясь к двери, за которой через мгновение скрылась, унося с собой беззаботный настрой. Тут же в комнате стало холодно, неспокойно. С девушкой было странно, а без неё – страшно.
Она вернулась быстро и, к тому же, не с пустыми руками. На сгибе локтя правой руки висело что-то очень цветастое, ажурное и воздушное, как комок сахарной ваты. Она принесла два одинаковых платья. Одно широкое, до середины колена – для меня. Другое, короткое и узкое, для себя.
– Примерь, должно подойти.
– А где моя одежда? В чем я пришла?
– Хватит спрашивать меня о том, что ты должна знать сама, – она скривилась, натягивая платье. Оно было ей маловато, слишком плотно обтягивало грудь и упорно заползало на бедра, открывая ложбинку паха – пошли, давай, я заодно и себе что-нибудь новенькое куплю. Ну, не копайся ты так долго. Пожалуйста!
Мне стало стыдно, я поспешно накинула на себя одежду и встала у окна, приготовившись ждать девушку, которая крутилась у зеркала, подкрашивая губы и взбивая волосы.
– Твои кеды в прихожей, иди пока, обувайся, я сейчас.
Не помню, как я пересекла квартиру и что видела в ней, но у входной двери, под тусклым светом грязной лампочки, я действительно нашла свои теннисные туфли, которые вызывающе белели среди прочего хлама. Девушка впорхнула в прихожую как раз в тот момент, когда я завязала шнурки и попробовала открыть дверь.
– Толкай сильнее, – посоветовала она, закрепляя на загорелых лодыжках ремешки босоножек. Покончив с обувью, прижалась плечом к пыльной обивке и навалилась на дверь. Та что-то злобно проскрипела, но открылась. Свежего воздуха на лестнице было так много, что у меня нестерпимо закружилась голова.
Моя спутница, не оглядываясь, побежала вниз, выстукивая каблучками ломаный ритм. Она была громкой, несносной, противной. Мне хотелось догнать её и хорошенько приложить по затылку, чтобы вернуть все на свои места, но было в ней также что-то еще, о чем лучше пока не говорить и не думать. Она несла в себе немного жизни – совсем немного, но все-таки, была живой. Я же чувствовала себя не до конца умершей. И это склизкое чувство продолжало гнать меня за девушкой, в то время как нужно позаботиться о часах, которые продолжали настойчиво тикать где-то совсем рядом.
Тик-так, тик-так.
Тик-так, тик-так.
