– Кто проснется – тот дурак, – отозвалась она с первого этажа. Её смеющееся лицо было втиснуто в пролет первого этажа, так далеко и долго от меня, что я невольно почувствовала себя Алисой в стране запыленных лестниц и будильников, спрятанных за стенами и дверями. Девушка улыбнулась, как ребенок, и постучала себя пальчиком по запястью. Крошечные пальцы на таком расстоянии казались ненастоящими. Опустив глаза на свои руки, я рассмеялась в унисон с ней – на одной из них уютно утроились мужские наручные часы, большие и мощные. Приложив холодное стекло циферблата к уху, я услышала не только бесконечное «тик-так, тик-так», но и шум волн, который прячется в морских раковинах. Девушка кивнула мне снизу, а потом её пушистая голова пропала.
– На улице! – крикнула она, хлопая дверью подъезда.
Погода в тот день была никакая. Ни холодно, но и ни тепло. Пока еще не ветрено, но напряженно – в ожидании бури.
Дом, из которого мы вышли, делил улицу на две равные части, и каждая – зеркальное отражение соседки. Те же кровли, тот же мусор на тротуарах, одинаковые мелкие лавочки с требухой, вроде магнитов на холодильник и карманных календариков. Девушка свернула в левую часть и направилась к магазину поддержанной одежды, который соседние товарные ряды едва не похоронили под рекламными вывесками.
– Развлекайся, – сказала она, силком протащив меня через входную дверь и скрывшись за нагромождением передвижных вешалок.
Перед маленьким столиком в углу восседали две тонкие, как жерди, продавщицы, которые усиленно учили что-то по ветхой книжке.
– Смотри сюда! – перекрикивала одна другую, тыча ярко-красным ногтем в строчку – До той темы мы еще не дошли!
На меня они не смотрели.
– Эй, – голос девушки кое-как выкарабкался из-под завалов одежного хлама и забрался сюда, в предбанник магазина – смотри, что я нашла.
Я протиснулась меж двух вешалок и увидела её в окружении шалей, каких-то юбок, глянцевых сумок. Она стояла перед большим зеркалом, опустив к поясу верх платья – обнажив грудь. Прикладывала к ней поочередно то зеленый, то белый бюстгальтер и задумчиво цокала языком. Казалось, она умела целиком и полностью растворяться даже в таких вот обыденных моментах, как выбор ношеного белья. Что было прежде, что будет дальше – какая разница? Она была сосредоточена на двух кусочках ткани и, должно быть, чувствовала себя великолепно. Как демиург, который из таких же кусочков собирает понемногу какой-нибудь новый мир.
Наконец, она выбрала зеленый. Бледный и выцветший, но все еще очень красивый винтажный лиф.
– Ну-ка, помоги мне, – она свела руки за спиной, придерживая крючки, которых на ткани было множество, словно на старинном корсете. Я помогла ей застегнуть проржавевшие застежки, и её лицо переключилось с потаенного внутреннего мира на мой внешний. Мгновенно, словно вместе с крючками я щелкнула кнопку смены рабочей вкладки.
– Тебе подойдут вещички попроще. Я сейчас.
На ходу натягивая на плечи лямки платья, она снова скрылась в глубине магазинчика, бормоча что-то себе под нос. Я осталась наедине со своим отражением, которое осторожно выглядывало из-за рамы, не решаясь показаться полностью.
Что такое разобщенность? Раньше я никогда не думала ни о чем подобном. Но, когда смотришь в зеркало и видишь совершенно незнакомого тебе человека, волей-неволей затрагиваешь внутри себя нечто такое, о существовании чего ты не подозревал. Я была разобщена. Наверное, то же самое чувствует ребенок, когда впервые начинает осознанно разглядывать свое отражение. До этого момента ему было ни к чему задумываться о внешности. Достаточно того, что она не мешала шалить, спать, орудовать ложкой и надрывно рыдать. Но, стоит лишь раз взглянуть на себя как бы со стороны, как превращаешься в заложника набора характеристик: глаза, волосы, кожа, вес, красота или уродство. Ты был душой, а становишься телом. И с тех пор постоянно стремишься искать в себе изменения и облегченно вздыхаешь, убедившись, что все на своих местах. Ты – это ты, и никто другой.
Я – большой ребенок – взглянула на себя. Увидела свою кожу – суховатую, желтую. И свой прямой нос, под которым наметились бледные губы. Нижняя была широкой и полной, а верхняя маленькой и капризной. Вместе они смотрелись на редкость непривлекательно, как будто две половинки от различного целого собрали по ошибке в одном месте. Волосы серые, до плеч. Глаза зеленые, даже красивые, но с тонкими куцыми ресницами. И светлые брови, сливающиеся с кожей. Вот и все, что я увидела. Никаких откровений.
– Нравится? – спросила девушка. Она стояла в стороне с грудой вещей и наблюдала за нами – за мной и моим отражением.
– Что?
– Нравится, говорю? – переспросила она и кивнула в сторону крошечной примерочной за шторой – Давай, меряй, я тут всего понемногу взяла. Разберешься сама.
Я спряталась в каморке с кособоким стулом и начала разбирать на составные части ворох одежды. Первыми под руку попались потертые джинсы. К ним можно добавить какую-нибудь футболку – вполне сойдет.
