- Ни то ни другое, а человек без характера... Малейшая удача мы уж и на небесах: прекрасно все, бесподобно! А неудача - сейчас и в отчаяние! Жизнь - не гулянье в саду: все может случиться.
- Все! Хорошо все! Пятьдесят тысяч потерял! О, я не перенесу этого и убью себя! - воскликнул опять Бакланов в бешенстве.
- Перестань, говорят тебе! - прикрикнула на него Евпраксия строго: - не ты один, а многие потеряли, и победней тебя; может быть, свои последние, трудовые гроши.
- Они теряли свои деньги, а я потерял чужие, ваши, - отвечал ядовито Бакланов.
- Какие же чужие?.. Если я принадлежу тебе, так деньги мои и подавно, и кроме того... конечно, кто говорит, потеря довольно ощутительная; но все-таки не совсем еще разорены... Бог даст, будешь здоров да спокоен, не столько еще наживешь...
Слова жены заметно успокоили Бакланова. Он хотя и сидел еще задумавшись, но не кричал уже более.
- Ну, что теперь станешь делать? Что? - говорил он, разводя руками. - опять надо впрягться в эту службу проклятую. Вы, пожалуйста, завтра же отпустите меня в Петербург; я поеду искать должности.
- Сделай милость, очень рада! - подхватила Евпраксия: - а то ведь, ей-Богу, скучно на тебя смотреть: скучает, ничего не делает!
- Поеду! - повторял Бакланов как бы сам с собою и потом, после нескольких минут молчания, снова обратился к жене:
- Вы на меня не сердитесь?
- Уверяю тебя, нисколько.
- Ну, поцелуйте меня в доказательство этого.
Евпраксия подошла и поцеловала его.
- Мне гораздо вот непрятнее было, когда ты тяготился семейной жизнью, а что потеряли часть капитала - велика важность! - сказала она.
- Ты великая женщина! - проговорил наконец Бакланов, вздыхая и слегка отталкивая ее от себя.
Через несколько минут он уже спал, а Евпраксия не спала всю ночь: спокойствие ее, видно, было только наружное!
24.
Сцена хоть бы из французского романа.
Следующая ночь еще была теплее, темнее и тише.
День этот была среда. У Софи, по обыкновению, были гости и, как нарочно, очень много. Девица Каролина-Мария-Терезия привезла к ней двух сестер, выписанных ею с родины, тоже жить насчет ее друга. За девицею Порховскою приехало ровно четыре кавалера. Сама Софи, впрочем, была скучна и ни с кеми не говорила ни слова. Утомленная и доведенная еще до большей тоски болтовней гостей, она встала и пошла-было в задние комнаты, чтобы хоть на несколько минут остаться одной; но там застала Иродиаду, сверх обыкновения, в платке на голове, а не в шляпке. Софи отвернулась. Ей стало неприятно и точно страшно встречаться с своею прежнею поверенной.
- Здравствуй! Где ж ты нынче живешь? - спросила она ее, чтобы что-нибудь сказать.
- На квартире-с.
- Не у места еще?
- Нет-с.
И Софи опять возвратилась в залу.
Сев за рояль и взяв на нем несколько аккордов, она не прислушивалась к звонку, но никто не приезжал.
Софи подозвала к себе одного из молодых людей.
- Садитесь тут, у моих ног, - сказала она.
Тот в самом деле поместился у ног ее.
- Ну, говорите мне любезности, говорите, что я как ангел хороша, что вы от любви ко мне застрелитесь.
- Первое совершенно справедливо, а второе нет, потому что жизнь свою и себя самого я люблю больше всего, - ответил молодой человек, желая сострить.
- Ох, как это неумно, вяло, натянуто! - говорила Софи. - Какие вы нынче все пошлые.
В девичьей между тем происходили своего рода хлопоты. Молодая горничная вошла с графином оршада и вся раскрасневшаяся.
- Ой, девушка. Так устала, что силушки нет, - говорила она Иродиаде.
- Где у вас чай нынче разливают: в спальне барыниной? спросила та.
- Да, все там же.
- Дай, я разолью.
- Ой, сделай милость, голубушка! Мне еще за сухарями надо бежать, - сказала горничная и сама ушла.
Иродиада пошла в спальню к Софи. Увидя, что на той после гостиной, которая была видна из спальни, никого нет, она обернулась задом к туалету и оперлась на него; потом что-то такое щелкнуло, точно замок отперся, и Иродиада стала проворно класть себе в карман одну вещь, другую, третью. Затем замок снова щелкнул. Иродиада отошла от туалета и стала около чайного стола.
Горничная возвратилась и пошла подавать чай, а Иродиада следовала за ней с сухарями. Лицо ее при этом было совершенно бесстрастно.
Напоив гостей чаем, Иродиада стала собираться домой.
Молоденькая горничная останавливала ее.
- Да накушайтесь сами-то чайку, - сказала она.
- Нет, благодарю, далеко еще итти, - сказала Иродиада и поцеловалась с своею бывшею товаркой.
- Прощайте! - сказала она ей не совсем обыкновенным голосом.
- Прощайте, ангел мой! - отвечала ей та ласково.
В одном из глухих переулков Иродиада сошлась с мужчиной.
- Готово? - спросила она.
- Дожидается! - отвечал ей тот.
- Ну, веди!
Они пошли.
- Все сделали-с? - спросил ее мужчина каким-то почтительным голосом.
- Все!
Пройдя набережную, они стали пустырями пробираться к таможенной косе.
На самом крутом ее месте мужчина, который был не кто иной, как Михайла, стал осторожно спускаться, придерживая Иродиаду за руку.
- Не оступитесь! - говорил он.
- Держись сам-то крепче, а я за тебя стану!..
Спустившись более чем до половины, Михайла крикнул:
- Мустафа!..
