- Еще стихотворение: "Буянов, мой сосед", - произнес жандармский офицер.
- Откладывайте! - сказал полицеймейстер.
- Картины голых женщин, - продолжал жандарм.
- Тоже! - повторил полицеймейстер и потом, обратившись к Басардину, прибавил: - Я думал, что вы молодой еще очень человек, а уж по лицу-то, видно, собрались с годками... Стыдно... очень стыдно...
- Но, скажите, что же я сделал? - говорил Басардин, стараясь улыбнуться, но в сущности совершенно упав духом.
- Сами понимаете, я думаю... не маленькие... Собрали бумаги? спросил полицеймейстер у жандарма.
- Собрал-с!
- Ну, поедемте и вы! - прибавил полицеймейстер Виктору: - в часть вас свезу. Велите себе принести матрац, что ли: у нас ничего там нет!
- Как в часть?.. Это... это... - говорил Виктор: - это уже подло! - возразил он наконец.
- А пасквили писать благородно? - спросил его полицеймейстер.
- Это я писал для пользы общества, - объяснил Басардин.
- А я вас для пользы общества сажаю в часть... Вы так понимаете, а я иначе!
- Это чорт знает что такое! - говорил Басардин, садясь с полицеймейстером на пролетки.
- Не чорт знает, а только то, что эта общественная польза вещь очень многообразная! - объяснил ему полицеймейстер.
21.
Новый обличитель.
Около К... буря страшно шумела. Ветер, казалось, хотел сорвать флаги и флюгера с крепостных башен. У обрывистого берега валы бились и рассыпались о каменный утес.
Впереди хоть бы капля света, и только дул оттуда холодный ветер; но вот вдали, в бездне темноты, мелькнули две светящиеся точки, скрылись было сначала, но потом снова появились и не пропадали уже более.
Это шел пароход "Колхида". Пассажиров было немного: муж с женой, сидевшие на палубе и завернувшиеся в одну кожу, чтобы спасти себя от брызгавшей на них воды, а у самой кормы, в совершенной темноте, стоял высокий мужик, опершись на перила и глядя в воду.
Матросы заботливо бегали по палубе.
Ветер начинал дуть порывистее и сильнее.
На носу засветил фальшфейер.
С видневшегося маяка ответили тем же.
Мужик спросил проходившего мимо матроса:
- А что, служба, не далече до города?
- Да вон! - отвечал тот, указывая на довольно близкие огни.
- А это таможенная коса? - спросил опять мужик, указывая на огонь, мелькавший вдали от прочих.
- Да, отвечал матрос, уходя от него.
Вслед затем мужика как бы не бывало на палубе.
- Что такое в воду упало? - спросил капитан со своей вышки.
- Кто свалился? - повторил он еще раз и уж строго.
- Мужик, надо быть, ваше благородие.
- Спустить катер! - скомандовал капитан.
Несколько матросов бросились и стали спускать его, но лодка не шла.
- Спускайте скорей! Разорву вас, как собак! - кричал с вышки капитан.
- Нейдем, ваше благородие, блоки совсем не смазаны!
- Я вам дам, чортовы дети! - кричал капитан.
Лодку наконец спустили, и человека четыре матросов соскочили в нее.
- А на смазку-то, я сам видел, в отчетах сказано, что употребляется по 3.000 руб. сер. в год! - объяснил прозябнувий супруг своей супруге под кожей.
Они, видно, были из несчастных акционеров, а потому ничего больше уж и не сказали, а еще крепче прижались друг к другу.
Матросы в лодке сначала проехали по прямой линии от парохода к берегу, потом заехали вправо. Ничего не видать, кроме пенящихся волн.
- Чорт найдет его! - проговорил один из них.
- Да что его угораздило? Пьян, что ли, был? - спросил другой.
- Нет, чай, надо быть, нарочно! - объяснил третий.
- Где ж тут ловить-то его... Поди, чай, засосало под пароход, и плывет под кормой.
- И пил же он, паря, на пароходе-то шибко.
- Пил?
- И, Господи! Маркитант сказывал, рублев на двадцать он напил у него... Заберите-ка однакоже влево! - заключил матрос, но и влево ничего.
- На пароходе, робята, ну его к праху, где тут сыщешь! сказали почти все в один голос и поехали на пароход.
Мужик между тем был недалеко от них и, при их приближении, только нырнул в воду и вынырнул потом далеко от них. Подплыв к косе, он стал на ноги. Тут ему было всего по пояс. Он не пошел прямо на берег, а стал обходить всю косу кругом; на том месте, где и подъезду не было, ухватился за камень, стал взбираться, как кошка, на утес и только по временам ругался.
- Все рученьки-то, дьявол, раззанозил каменьями этими... Ну, поехала, лешая! - говорил он, когда нога его случайно скользила и опускалась. - Как итти-то в этой мокроте? - прибавил он, став наконец на вершину скалы и осматривая свой костюм.
- Ну, чорт, велика барыня, - заключил он и пошел.
На набережной он вошел во двор Софи; вероятно, очень знакомый с местностью, он сейчас же забрался через перила на галлерею и приложил свое лицо к освещенному стеклу девичьей.
Там сидела молоденькая горничная.
- О, чорт, это другая какая-то лешая! - сказал он и постучал пальцем.
Горничная с испугом взглянула в окно.
- Иродиада Никаноровна где-с? - спросил у ней мужик.
Горничную успокоил этот вопрос.
- Она не здесь, в бане живет.
- Вот куда чорт ее занес! Родила, что ли? - сказал сам с собою мужик и слез с галлереи,
Где находится баня, он тоже, видно, хорошо знал, потому что прямо пошел к ней и опять приложил лицо к окну.
Иродиада там сидела одна и что-то шила.
