- Я! - отозвался снизу с лодки голос по-татарски.
- Ты куда нас повезешь? - спросил его и Михайла по-татарски.
- В деревню Оля... к брату... лошадь даст тебе, и поедешь.
- Смотри, свиное ухо, не обмани!
- Что мне тебя обманывать-то?
Михайла и спутница его соскочили в лодку.
- Отчаливай! - проговорил Михайла; но татарин успел уже махнуть веслами, и они плыли.
Отъехав несколько, татарин приостановился.
- Пересядь, любезный, на эту сторону, а то очень уж валит вправо-то, - сказал он Михайле.
Тот встал и начал пересаживаться; вдруг почувствовал, что его что-то страшно ударило в спину, и он сразу кувырнулся в воду.
- Батюшки, тонет! утонул! - вскрикнула Иродиада.
Татарин между тем греб дальше.
- Постой, чорт, дъявол, - кричала она, обертываясь то назад, то к татарину; но тот продолжал грести, и потом вскочил и повалил ее самое в лодку и наступил ей на грудь.
- Давай деньги! Подай! - говорил он и полез ей за пазуху; но в это время чья-то рука повернула лодку совсем вверх дном. Все пошли ко дну.
У Иродиады глаза, уши и рот захватило водой; она сделала усилие всплыть вверх и повыплыла. В стороне она увидела, что-то такое кипело, как в котле.
Вдруг на воде показался ее спутник и схватил ее за платье.
- Плыви за мной, - сказал он ей.
- Господи, он нас нагонит, пожалуй! - говорила Иродиада, едва барахтаясь руками.
- Не нагонит, - отвечал ей спутник: - у тебя все в кармане?
- Все... Ой, тошнехонько, тону! - кричала Иродиада.
- Не утонешь, недалеко! - отвечал ей спутник и взял ее за косу. - Я нарочно рулем держал, не давал ему далеко от берега-то отбиваться, - говорил он.
В самом деле, они через несколько минут были уже на берегу.
- О-о-ой! - стонала Иродиада.
- Пойдем, делать нечего, пешком, - сказал ей спутник.
- Пойдем! - отвечала она, едва переводя дыхание, и вслед затем оба скрылись в темноте.
На другой день к пароходной пристани прибило волнами утопленника-татарина с перерезанным горлом.
25.
Неошибочное предчувсвтие Евпраксии.
После разорения своего Бакланов начал еще более скучать.
Здесь мы должны глубоко запустить зонд в его душу и исследовать в ней самые сокровенные и потайные закоулки.
Состоя при семействе и подчиняясь ему, когда около всего этого группировалось сто тысяч денег и групповое имение, он полагал, что все-таки дело делает и, при подобной обстановке, может жить баричем. Но теперь, когда состояние женино с каждым днем все более и более уменьшалось, значит и этой причины не существовало. О, как ему, сообразив все это, захотелось и дали, и шири, и свободы!.. Мечты, одна другой несбыточнее, проходили беспрестанным калейдоскопом в его уме, а между тем он жил в самом обыденном, пошлом русле провинциальной семейной жизни... Из-за чего же было это бескорыстное и какое-то почти фантастическое убийство своего внутреннего "я"?
В одну из подобных минут, когда он именно таким образом думал сам с собой, ему подали записочку. Он прочитал ее, сконфузился и проворно спрятал ее в карман.
- Хорошо, - сказал он торопливо человеку, мотнув ему головой.
Тот вышел.
Евпраксия, обыкновенно никогда не обращавшая внимания, какие и от кого муж получает письма, на этот раз вдруг спросила:
От кого это?
- Так, от одного знакомого, - отвечал Бакланов, краснея.
- Покажи, - сказала ему Евпраксия, как будто бы и с улыбкой.
- Нет, не покажу, - отвечал Бакланов, тоже стараясь улыбаться.
- Покажи, говорят тебе! - повторила Евпраксия еще раз и уже настойчиво.
- Нет! Я ведь писем к вам не читаю.
- Читай; у меня секретов нет. Ну, покажи же! - говорила она и при этом даже встала и подошла к мужу.
Тот все еще продолжал улыбаться; но карман, в котором спрятал записку, прижал рукою.
- Покажи! - повторила настойчиво Евпраксия.
- Нет, нет и нет! - сказал решительно Бакланов.
- Ну, хорошо же! Я сама буду переписываться! - сказала Евпраксия, села и заплакала.
Бакланов не более, как во второй или в третий раз, в продолжение всего их супружества, видел слезы жены.
- Это глупо наконец! - проговорил он.
- Нет, не глупо! - возразила ему Евпраксия: - пустой и дрянной вы человечишка! - прибавила она потом.
- Ну, можете браниться, сколько вам угодно, - отвечал Бакланов и вышел.
- Что ты рассердилась из-за таких пустяков, - сказал ей Валерьян Сабакеев, бывший свидетелем всей этой сцены.
- Нет, не пустяки! - отвечала она, продолжая рыдать: вероятно, от какой-нибудь госпожи своей получил.
- Ревность, значит, - заметил ей с улыбкой брат.
- Вот уж нет!.. Пускай, сколько хочет, имеет их, - отвечала, впрочем, покраснев, Евпраксия. - Сам же ведь после будет мучиться и терзаться... мучить и терзать других! - заключила она и ушла к детям в детскую; но и там продолжала плакать.
Бакланов все это время у себя в кабинете потихоньку одевался, или, лучше сказать, франтился напропалую: он умылся, или, лучше сказать, франтился напропалую: он умылся, надел все с иголочки новое платье, надушился и на цыпочках вышел из дому.
