- Не испугались, а что точно что неудовольствия иметь не желаем... И вам ведь тоже здесь ничего хорошего не будет. Извольте хоть какого ни на есть стряпчего и ходатая вашего спросить... Мало-мало, если вас на житье в дальние сибирские губернии сошлют, а пожалуй - приладят так, что и в рудники попадете.
- Да, вот так... как же! - горячился Виктор. - Я и оттуда буду писать.
- Пишите, пожалуй. Мало только пользы-то от того вам будет... Хоть бы и я теперь, за что?.. За то только, что по вере родителей моих жить желаю, попал сюда в эти степи.
- Тебе-то пуще здесь худо... Ах, ты, борода! - сказал Виктор и тронул Емельянова за бороду.
Он видимо, начинал уж ласкаться к нему.
- Что ж? Конечно, что - благодарение Богу: не потерялся еще совершенно, - отвечал тот, стыдливо потупляя глаза: - Так Эммануил Захарыч мне и приказывать изволили: "пусть, говорят, он едет в Москву; будет получать от нас по тысяче целковых в год".
- А как вы надуете, да не станете платить? - спросил недоверчиво Виктор.
- Орудие-то ведь ваше всегда при вас; можете написать, что только захотите.
- Да, пиши тут, а вы преспокойно будете сидеть и поглаживать себе бороды.
- Нет-с, мы никогда не можем желать того, - отвечал серьезно Емельянов.
- А вы вот что! - продолжал Виктор: - вы дайте мне вперед пять тысяч целковых, да и баста!
Емельянов грустно усмехнулся.
- Таких денег у нас, пожалуй, нынче и в кассе-то нет - очень нынче дела плохи!
- Дайте векселя на разные сроки... Я подожду, - отвечал Виктор.
- Это словно бы не приходится, - произнес, не поднимая глаз, Емельянов. - Вы конечно что господин, дворянин: слову вашему мы верить должны; но ведь тоже человеческая слабость, у каждого она есть: деньги-то вы по векселю с нас взыскать-то взыщите, а писать-то все-таки станете.
- Да какого же чорта я писать буду?
- Да ведь, извините меня, я опять повторю то же: человеческая слабость... Может быть, к пяти-то тысячам вы - еще пожелаете с нас получить; вам-то это будет приятно, а для нас-то уж оченно разорительно, а вы вот что-с: по чести ежели вам угодно, теперь тысячу, год вы промолчали - другую вам, еще год - третью.
- Нет, это невыгодно! - сказал Виктор: - теперь, по крайней мере, дайте мне две тысячи вперед.
- Полторы извольте, без хозяина решаюсь на то, по крайности буду знать, что дело покончено.
- Да, дело! Сквалыжники вы этакие, - говорил Виктор, как человек угнетенный и прижатый: - ну, давайте полторы тысячи!
- Слушаю-с... Теперь я вам, значит, подорожную возьму, и хозяин еще говорил, чтобы мне с вами и в Москву отъехать... Чтобы без сумления для него было.
- Хорошо, мне все равно; я ведь и там буду про разных соколиков писать.
- Известно! За что ж так мы одни-то виноваты: надо и с других могорычи иметь.
- Я им дам! Я тогда сочинил, так триста экземпляров сюда газеты выписали. Мне теперь, знаешь, сколько за сочинение будут давать.
- Точно что-с, способность, дарованье на то от Бога имеете! подтвердил Емельянов и потом прибавил, раскланиваясь.
- До приятного свидания, значит!
- Прощайте, друг любезный! - отвечал ему Виктор, дружески пожимая руку.
23.
Разорение.
По случаю наступившего апреля, балкон в кулбе был отворен. Теплая весенняя ночь была совершенно тиха и спокойна; но зато волновались сердца человеческие. Бакланов, стоя около этого самого балкона и созерцая безмятежную красоту природы, был бледен, и губы у него от бешенства дрожали.
Ему что-то такое возражал Никтополионов.
- Я-то чем виноват? - говорил он.
- А тем, что вашими подлыми статьями вы уронили все дело.
- Да, так вот я и стану молчать!.. Меня выгнали, а я буду говорить: прекрасно, бесподобно!
- Отчего же прежде вы лично мне другое говорили?
- Я тогда служил там! Что ж мне товар-то свой хаять, что ли? отвечал нахально Никтополионов.
Бакланов едва владел собой.
- Знаете ли, за подобные вещи бьют по роже, и бьют больно! говорил он.
- Да, кто дастся! - отвечал Никтополионов и преспокойно отошел.
Бакланов постоял еще немного и, даже почернев от волновавших его чувствований, уехал домой.
Он прямо прошел в спальню жены.
Евпраксия уже спала.
Бакланов без всякой осторожности разбудил ее.
- Поздравляю вас: мы разорены!.. - начал он прямо.
- Что такое? - спрашивала Евпраксия, едва приходя в себя.
- Так. Акции наши падали-падали, а теперь за них и ничего уж не дают, - отвечал Бакланов, садясь в отчаянии на свою постель.
- О, я думала, Бог знает что! - произнесла Евпраксия, почти совершенно успокоившись.
- Как что? Это для вас не Бог знает что? - вскричал Бакланов.
- Перестань, сумасшедший: детей напугаешь! - сказала Евпраксия и, встав, притворила дверь в детскую.
- Это для нее ничего!.. О, Боже мой, Боже мой! - повторил Бакланов, воздвигая руки к небу.
- Кто ж виноват? - сам же! - сказала Евпраксия, зажигая свечку.
Она знала, что сцена эта нескоро кончится.
- Я же! Да, я! Я хотел разорить и погубить семью. О, я несчастный! - восклицал Бакланов, колотя себя в голову.
Евпраксия пожала плечами.
- Ну, подай только Бог терпенье жить с тобой, - сказала она.
- Что ж? Прогоните меня, как тварь какую-нибудь бесчувственную, как мерзавца, подлеца!
