Мужик вошел к ней.
- Ай, Господи, Михайла! - проговорила она, взмахнув на него глазами.
- Мы самые и есть! - отвечал тот.
- Да что же ты весь мокрый?
- Водой уж шел, коли сушью не пускают, - отвечал Михайла.
- Ну, разоболокайся!.. Что стоишь? - сказала ему Иродиада с видимым участием.
- Что же я надену? Весь мокрехонек, - сказал мужик, снимая, впрочем, кафтан.
- Пойду, схожу, попрошу у кучера и портков и рубахи.
- Да как же ты скажешь?
- Скажу, что для полюбовника, да и баста!
- Ой-ли! хвать-девка! - проговорил ей вслед Михайла.
Читатель, конечно, не узнал в этом человеке того самого Михайлу, который, в начале нашего романа, ехал молодым кучером с Надеждой Павловной. Судьба его и в то уже время была связана с судьбою Иродиады. Он именно был отцом ее ребенка, за которого она столько страдала.
Получив вольную, Иродиада, первое что, написала Михайле своею рукою письмецо:
"Душенька Михайла! Неизменно вам кланяюсь и прошу вас, проситесь у господ ваших на оброк и приезжайте за мной в К..., где и ожидает вас со всею душою, по гроб вам верная Иродиада".
Михайла сейчас же стал проситься у Петра Григорьевича; но тот его не пускал7 Михайла нагрубил ему, или, лучше сказать, прямо объяснил: - "дурак вы, а не барин, - право!"
Петр Григорьевич повез его в солдаты. Михайла убежал от него и пришел в К... оборванный, голодный и вряд ли не совершивший дорогой преступления.
Иродиаду он нашел не совсем верною себе. Она была любима управляющим откупом, Иосифом. Михайла, впрочем, нисколько этим не обиделся и просил только, чтобы как-нибудь ему прожить без паспорта и хоть какое-нибудь найти местечко. По влиянию Иродиады, его сделали целовальником; потом, по каким-то соображениям, перевели сначала в уезд и наконец отправили на Кавказ. В продолжение всего этого времени Михайла страшно распился, разъелся: краснощекий, с черною окладистой бородой, он скорее походил на есаула разбойничьего, чем на бывшего некогда господского кучера. Запах спирту от него уж и не прекращался, точно все поры его были пропитаны им.
Иродиада, возвратившись, принесла Михайле все чистое белье. Тот приней же начал переодеваться. Иродиада немножко от него отвернулась.
- Чаю, что ли, хочешь? - спросила она.
- Нет, уж лучше бы горьконького! - отвечал Михайла.
- Все по-прежнему, зелья-то этого проклятого, - сказала Иродиада.
- Человек рабочий, - отвечал Михайла.
Иродиада сходила в горницу и принесла целый барский графин водки и огромный кусок, тоже барской, телятины.
Михайла принялся все это пить и есть.
- Что, ты получил мое письмо? - спросила его Иродиада.
- Получил; на него я и шел.
- С барином твоим несчастье случилось: в чсть, али в острог, что ли то, посадили.
- Ах ты, Боже ты мой! - произнес Михайла с некоторым даже испугом. - За что же это так?
- Сочинение, что ли, какое-то написал на здешних господ, так за то... В Сибирь, говорят, сошлют.
- Как же быть-то, девка, а?
- Чего быть-то?.. Я вот завтра перееду, поживем там, поглядим.
- Эхма! - горевал Михайла: - а мне так было и думалось, что он дал бы мне такую бумагу, я бы ему все открыл.
- Чего открывать-то? Мозер-то помер!
- Вона! Царство небесное! - произнес Михайла. - Что же такое с ним случилось?
- Не знаю, - сказала Иродиада лаконически.
- Беда, значит, теперь без пачпорту-то, - проговорил опять Михайла.
- Ничего!.. Нынче уж насчет этого свободно стало.
- Да, как же? - произнес недоверчиво Михайла.
- Начальство само говорит: - "Живите, говорит, ничего и без бумаг". Воля, говорят, всем настоящая скоро выйдет.
- Слышал я... - отзвался Михайла: - господам-то только под домом землю и оставят, дьяволам этим, - прибавил он и зевнул.
- Так им, злодеям, и надо! - повторяла Иродиада, - Что зеваешь?.. Поди, полезай на полок спать.
Михайла пошел; потом приостановился и хотел что-то такое сказать Иродиаде; но, видно, раздумал и молча влез на полок.
22.
На ярого сатира надет намордник.
Виктора все еще продолжали держать в части.
Он начинал терять всякое терпение и в продолжение этого времени успел поколотить полицейского солдата, не пускавшего его одного гулять по саду; об этом было составоено постановление и присоединено к делу. Он показал потом жене частного пристава, когда та проходила мимо его окон, кукиш; об этом тоже составлено было постановление и снова присоединено к делу.
Начальство всему этому только радовалось, чтобы побольше скопить на него обвинений.
Виктор, в отчаянии, начал наконец молиться Богу, и молитва его была услышана. В последний вечер перед ним стоял знакомый нам поверенный Эммануила Захаровича, молокан Емельянов, с своею обычною кислою улыбкой и заложив руки за борт сюртука.
Виктор все еще продолжал ерошиться.
Емельянов пожимал насмешливо плечами.
- Ведь это точно что-с... Эммануил Захарыч так и приказывал: "пускай, говорит, что он уедет".
- А, испугались?.. - говорил Виктор, самодовльно начиная ходить по комнате.
