- Господа! Между нами есть подлец! - начал ему прямо начальник края.
Директор как бы сообразил и ничего не нашел возразить против этого.
- Вот-с! - продолжал начальник края и подал ему листок газеты.
Директор прочел, и ему, кажется, понравилось прочитанное; но он нашел однако нужным покачать с грустною усмешкою головой.
- Это писал-с Никтополионов, наш подчиненный, - объяснил начальник края.
Директор все продолжал молчать: он не любил говорить пустых слов.
- Кто его определил к нам? - спросил начальник края.
- Вы сами, ваше превосходительство, - проговорил наконец директор.
- Но я человек!.. Я могу ошибиться!.. Отчего же было не предостеречь меня! - кричал начальник. - Стыдитесь, господа, стыдитесь! - продолжал он уже с чувством: - что между нами есть такие мерзавцы... Чтобы не было его на службе, не было...
- Хорошо-с, можно будет удалить, - произнес директор довольно покойно.
- Да не "хорошо", а сейчас надо это сделать!.. сию секунду!.. кричал начальник.
- И сию секунду можно-с, - сказал директор и, приехав в правление, в самом деле сейчас же написал журнал об удалении Никтополионова.
Безумцы! Они и в голове не имели, какого нового и серьезного врага наживали себе.
13.
Сетование израильтян.
В тот же день вечером, в клубе, Эммануил Захарович и Иосиф Яковлевич преспокойно сидели и играли в карты; своим равнодушным видом они старались показать, что наделавшая в городе столько шума статейка нисколько до них не относится, но не так на это дело смотрел Никтополионов.
Узнав о своем удалении, он, как разьяренный тигр, приехал в клуб.
- Эй, вы, язи-вази, это что такое? - подлетел он прямо к Эммануилу Захаровичу.
Тот протянул на него длинный и несколько робкий взгляд.
- Там на вас чорт знает кто что пишет, а вы на меня, продолжал Никтополионов.
- Сто мы на вас? - сказал Эммануил Захарович, в самом деле ничего не знавший.
- Да кто же? Меня вон из службы вытурили, - отвечал с пеной у рта Никтополионов. - Они там убийства делают, людей режут, - продолжал он без всякой церемонии, обращаясь ко всей компании, собравшейся в довольно значительном количестве около них: - а я стану писать на них.
- Сто зе это такое вы говорите? - произнес, бледнея, Эммануил Захарович.
- Писать!.. - повторял ничего уже не слышавший Никтополионов. Да ежели бы что вы мне сделали, так я прямо палкой отдую.
- Вы не мозете меня дуть! - вспетушился наконец Эммануил Захарович.
- Нет, могу! - возразил ему Никтополионов: - я еще прапорщиком вашему брату рожу ляписом смазывал... Стану я тут на них писать!
- При меня ницего зе не написано, - сказал Эммануил Захарович.
- Нет, написано, врешь! Только не я писал... Я писать не стану, а доказывать теперь буду.
- И доказывайте! позалуста, позалуста! - отвечал ему гордо и злобно Эммануил Захарович.
- И докажу, погань вы проклятая! - заключил вслух Никтополионов и уехал куда-то в другое место браниться, вряд ли не к самому начальнику края.
Эммануил Захарович, весь красный, но старающийся владеть собою, стал продолжать играть. Иосиф Яковлевич тоже играл, хоть и был бледен.
Кончив пульку, они, как бы по команде, подошли друг к другу.
- Ну, поедемте зе! - сказал один из них.
- Ja! - отвечал другой.
В карете они несколько времени молчали.
- Вы слысали, сто он сказал? - начал Эммануил Захарович.
- О, зе ницего-то, ницего! - отвечал Иосиф.
- Кто зе писал-то? - спросил Эммануил Захарович.
- О, это зе узнать надо! - отвечал Иосиф. - Я зе знаю одного целовека... Он зе говорил мне про Михайлу.
- Гм! - отозвался Эммануил Захарович.
- Теперь зе я знать буду, к какому целовеку тот ходит. Тому целовеку он, знацит, говорил, и тот писал!
- Гм! - промычал Эммануил Захарович.
Далее они ничего не говорили, и только, когда подъехали к крыльцу, Эммануил Захарович признес:
- Зить нынце нельзя, зить!
- Нельзя, нельзя! - подтвердил с чувством и Иосиф.
14.
Новая радость из Петербурга.
Бакланов, заболевший после смерти Казимиры горячкой, начал наконец поправляться.
Последнее время к нему беспрестанно стали ездить местные помещики. Они запирались в кабинете, толковали что-то такое между собой.
К Евпраксии тоже около этого времени приехал брат ее, Валерьян Сабакеев, широколицый молодой человек с голубыми глазами и похожий на сестру. Он перед тем только кончил курс в университете.
Однажды их обоих позвали к Бакланову в кабинет. Там сидел гость, помещик, солидной и печальной наружности мужчина, но, должно быть, очень неглупый.
Евпраксия и молодой Сабакеев вошли и сели.
Бакланов был очень худ и в заметно раздраженном состоянии.
- Ты знаешь, - начал он, обращаясь к жене: - прислан манифест о составлении по губерниям комитетов об улучшении быта крестьян.
- Нет, - отвечала Евпраксия совершенно спокойно.
- Я думаю, не об улучшении, а просто об освобождении! вмешался в разговор Сабакеев.
- Да-с, прекрасно! - подхватил Бакланов. - Но что же нам-то дадут?.. Заплатят ли, по крайней мере? - обратился он более к помещику.
- Вероятно, что-нибудь в этом роде будет, - отвечал тот.
Лицо Бакланова горело.
- Но как же "вероятно"! Это главное!.. Нельзя же разорять целое сословие.
