Хореография была самой тяжелой дисциплиной для меня. Нас поделили на группы. В первой группе были ребята, которые занимались хореографией и, естественно, умели танцевать, во второй — те, кто не умели ничего. Я была во второй. Нашу группу почему-то обзывали «буратинки» и занимался с нами Селезнев Георгий Адамович — это тот зализанный мужчина, который сидел в приемной комиссии вместе с Огорельцевой. В нашей группе было всего три девчонки. Георгий Адамович придирался к женской части группы по любому поводу, к парням он был расположен. Во время наших занятий он обзывал меня и девчонок разными неприятными, а иногда и неприличными словами, и нахваливал парней. На хореографии я зажималась, все больше убеждаясь в том, что танцевать мне просто не дано.
У нас были странные занятия по сценическому движению. Как нам объясняли наши замечательные второкурсники, эта дисциплина нужна для того, чтобы мы лучше чувствовали свое тело на сцене. На занятиях мы выполняли физические упражнения, делали кувырки, перекаты, бегали, прыгали, отжимались. Все это очень сильно напоминало обычные уроки физкультуры в школе, только более углубленные. Странными эти занятия были от того, что нами руководил неопрятный взъерошенный мужчина. Он невнятно отдавал нам команды, мы не сразу понимали, что нам нужно делать. Чем больше он говорил, тем больше воздух в помещении наполнялся запахом перегара. Иногда мужчина без всяких объяснений выходил из аудитории и больше не возвращался. Оставшееся время мы откровенно бездельничали, потому что никто нами не интересовался.
— Хорошие занятия, мне нравятся, — смеялся Смак, как кот растянувшись на гимнастическом бревне.
Я не была с ним согласна. В конце года мы будем сдавать экзамен по этой дисциплине. И что мы будем делать? Прошел месяц, мы так ничему и не научились.
Самой любимой дисциплиной у меня было актерское мастерство. Я с горящими глазами слушали каждое слово Добровольского. На первом курсе мы должны были заниматься упражнениями и этюдами. Занятия актерским меня вдохновляли, я чувствовала, что могу горы свернуть. Еще ни один человек не говорил мне, что я молодец и что у меня все получится. За моей спиной вырастали крылья и я начинала верить в себя. Придумав с Денисом и Смаком очередной этюд, я выскочила из нашей мастерской и побежала по лестницам на третий этаж. У дверей кабинета я почувствовала запах табака. Я постучала в дверь.
— Можно?
— Войдите, — ответил уже родной голос.
— Константин Сергеевич, мы сделали! Теперь все как надо…
Мой голос оборвался. Волна негодования и злости заставила гореть мое лицо и уши. За одним столом с Добровольским сидел парень из бара. Тот самый, который столкнул меня с лестницы и сунул мою балетку в мусорный бак. Добровольский сидел рядом с этим белобрысым хамом, они, как старые приятели, распивали чаи.
— Что, Наденька, готовы? — обратился ко мне Константин Сергеевич.
— Да, — насупившись, ответила я.
— Сейчас приду.
Я окинула взглядом нахального парня и вышла из кабинета. Кто он такой и что здесь делает?! Может он учился у Добровольского и зашел проведать своего учителя? Они так непринужденно сидели за столом. Интересно, он узнал меня? А если он расскажет Константину Сергеевичу про меня? А что он расскажет? Это он меня толкнул, он виноват! Я из-за него босиком домой шла! Я, конечно, тоже виновата, но это не считается, я же была под действием Зареченского яда. А если он скажет Добровольскому, что я была пьяна?! Это будет кошмар! Что мне делать? Успокоиться. Все отрицать. Сохранять спокойствие.
Добровольский, как обычно, в приподнятом настроении вернулся к нам в аудиторию. Я расслабилась, так как он вернулся один, белобрысого с ним не было. Добровольский снял свой клетчатый пиджак, надел его на спинку стула.
— У меня для вас хорошая новость, — загадочно произнес он, усаживаясь на стул. — Со следующей недели у вас будет новый преподаватель по сценическому движению.
— А старый где? В запой ушел? — не сдержался Смак.
— Пашка, я тебя понимаю. Олег был отличным преподавателем в свое время, но алкоголь убивает, — ответил Добровольский. — Так больше не могло продолжаться. Его держали здесь за былые заслуги, на мой взгляд слишком долго держали. Нужно думать в первую очередь о вас, а уже потом о своих дружеских связях. Я поговорил с ректором и мы нашли решение этой проблемы. Сейчас беседовал с вашим новым преподавателем. Обговорили план работы. Будет интересно.
— Не может быть, — мысленно протянула я.
— А как зовут?
— А кто такой?
— Сами все увидите, сами все узнаете, — отвечал Добровольский.
— А он молодой? — поинтересовалась Инна.
— Молодой.
— Симпатичный? — оживилась Инна.
— Чуть красивее обезьяны, — пошутил Добровольский и перевел беседу на наши этюды.
— Чего трясешься? — весело спросил Пашка.
— Да просто, — нервно ответила я.
— Заранее боишься нового препода?
— Наверное.
— Брось. Смотри, Инка не боится, наоборот, прихорашивается.
Инна забаррикадировала собой подступы к единственному в раздевалке зеркалу и тщательно красила ресницы тушью.
— Что смотришь? — резко бросила мне Инна.
