Ниночка теперь влюблённо смотрела на Инессу, ну как такую можно не любить? Её можно только любить и уважать, такую смелую и свободную от мнений коммунальной толпы, вот Ниночка и любила её, и уважала. Инесса была вообще её благодетельницей, не бросила помирать от голода и холода в этом огромном городе, куда она приехала на работу из текстильного края, но тогда неожиданно сняли лимит на прописку. А Инесса подобрала её, плачущую в Летнем саду, где она собралась ночевать на голой скамейке с каким-то приблудным котом. Кота тоже забрали, он теперь греется на батарее в Ниночкиной комнате, которую Инесса сняла у соседа, постоянно живущего на даче в Павловске. А что до Эдуарда, так он, как только за ним щёлкала входная дверь, тут же исчезал из Ниночкиных пламенных желаний, словно старая декорация, временно отодвинутая за кулисы.
– Кофейку? – предлагала Ниночка Инессе после бегства Эдуарда, и та многозначительно кивала, меняла пластинку, набрасывала клетчатый плед на ещё не остывшее ложе их тайной с Эдуардом страсти, на котором тут же устраивались с ногами две подружки по одиночеству и начинали весело пить кофе и болтать о всяких театральных новостях. Ниночка работала в театре швеёй, куда её устроила Инесса, и откуда она сама уволилась после смерти мамы, заболев от переживаний какой-то неведомой болезнью, сковавшей на время её ноги.
Болезнь сковала не только ноги, Инесса потеряла интерес вообще к жизни как таковой. Она почувствовала себя исключительно одинокой, потерявшей землю под ногами, основу её естественного существования, свой мир, которым была её мама. Мама была всем для неё: и другом, и целой вселенной, поддерживающей её с самого рождения, она так и пробаюкала Инессу всю жизнь, оберегая своей любовью от всяких неудач, при этом давая дочке полную свободу, так могла только мама, сама воспитанная в тайной дворянской семье и знавшая что-то такое, чего нет в советском методе воспитания детей.
Оставшись без мамы, Инесса, потерявшая жизненный пульс, чувствовала только живой, дышащий за пятью окнами с низкими подоконниками, огромный город, который поддерживал её, как самый близкий человек, улыбался ей рассветами и обнимал закатами, терпеливо ждал встречи и часто манил под дождь, под которым не заметны будут Инессины слёзы, постоянно льющиеся без предупреждения по её щекам от расстроенной нервной системы. Эдуард сразу же исчез из поля зрения, ну как можно обнимать женщину с недвижимыми ногами, заплаканным лицом и пустым взглядом, упёртым в стенку с портретом матери?
Только верная Ниночка, подруга по одиночеству, не оставила её, кормила с ложечки и приносила любимые французские булочки, облитые шоколадом, уговаривала пойти всё же погулять на коляске, «не обращать внимания на третий этаж, она сможет затащить коляску в лифт или кто-то поможет, мир не без добрых людей, нужно начать новую жизнь, – трещала Ниночка, – без мамы, но с памятью о ней». В общем, Ниночка старалась, но у неё ничего не получалось. Инесса стала пить, требовала приносить ей вино, а в случае отказа – грозила лишить Ниночку жилплощади, но это были пустые слова. Кто-то из театра посоветовал хорошего доктора, который и поставил Инессу на ноги и вернул её к жизни.
В один из печальных дней к ней зашёл старый профессор, когда-то преподававший живопись в институте на набережной, он притащил деревянную конструкцию, которая, освободившись от верёвок, оказалась мольбертом.
– Вот, Инесса, мой мольберт, мне он уже совсем скоро не понадобится, я уйду туда, где пишут воображением, где меня ждёт ваша мама, – он грустно вздохнул, седые пряди упали на лоб.
Он всегда любил только её маму, преподававшую в его институте на кафедре искусствоведения. Но отец Инессы, мускулистый загорелый натурщик Владимир, перебежал ему дорогу со своими лайками и поселился в комнате Оленьки на целых десять лет, разрешив спать любимым собакам на старинной кушетке, обитой немецким гобеленом со сценой охоты, потом уехал с ними в Турцию, бросив Ольгу Александровну с дочкой из-за какой-то молодой турчанки, которая цепко ухватилась за его мускулистые руки.
– Оленька мне сегодня приснилась, сказала, чтоб вам отдал мольберт, что вы будете писать картины, чтоб вас благословил на живопись и на служение красоте, – профессор взглянул на портрет Ольги Александровны в золочёном багете, слёзы покатились из выцветших глаз, не скрывая боль от разлуки. Последние годы они жили вместе, её моложавая мама и этот неопределённого возраста высокий, в прошлом красавец и известный художник, старик с шевелюрой белых густых волос и всегда в одной и той же вязанной безрукавке.
– Ещё Оленька сказала, чтоб вы перестали страдать и хандрить, – он посмотрел на пустые бутылки горлышками торчащие из авоськи у двери, – это ей не нравится, это ни к чему хорошему не приведёт, не надо тратить силы и нервы, всё бессмысленное надо прекратить, – она так и сказала.
Профессор присел на собачью кушетку, – простите, что-то с сердцем, – Инесса накапала корвалол, – спасибо, милая, совсем уже мотор барахлит, видать скоро.
