Инесса наполнила бокал и, отпив половину любимого красного, тихо заплакала, ощущая во рту вкус одиночества с терпким виноградным ароматом. Хотя громкий звук от пластинки и не дал бы услышать её скорбный плачь, но ей, всё же, не хотелось уподобляться Ниночке, чтоб соседи слышали её тоску.
Подойдя к окну, она увидела отражение своих картин, которые повисли в воздухе на фоне осеннего соседнего сквера и над водами тихой Невы, спокойно плывущей вдоль набережной, яркое солнце ослепило ей глаза. Обернувшись, Инесса посмотрела на строгие ряды никому не известных ещё шедевров. Они стояли, как выполнившие свой долг солдаты, – ровными рядами, так как все были почти одного размера.
Инесса достала неоконченную картину из-за дивана, поставила её на мольберт, отошла немного в сторону и, закрыв лицо руками, неожиданно для себя заплакала громче, чем Ниночка, не стесняясь соседей. На неё смотрел брошенный, хоть и на время, кусочек её творения, поле битвы, где она боролась за восстановление той эфирной и поэтому почти не существовавшей для многих гармонии, которую люди так вероломно и безжалостно ломают и топчут своим равнодушием, проходя мимо царственной красоты, воспринимая её за обыденность.
Начатый вечерний пейзаж её любимого засыпающего города, который она воспринимала как живого, близкого человека, был изображён с затухающим закатом, запоздало осветившим макушки молодой сирени в сквере возле Исаакиевского собора, пейзаж притягивал своей поэтичной реальностью и нежным вечерним колоритом. Ни одного человека Инесса не помещала в свои пейзажи, словно мстя всем за несуществующее равнодушие к самому близкому ей человеку-городу, который она убаюкивала, облагораживала своей любовью, красками и появившимся у неё внезапно живописным талантом. Иногда она рисовала себя, всегда в шляпе и в старомодном чёрном пальто, стоящей среди домов-великанов или застывшей в Летнем саду среди лип и белеющих статуй. Она считала, что просто невозможно бегать по Петербургу и суетиться, как это делают туристы, или ходить среди всей этой красоты, как жители, не замечая её, как и она раньше ходила, спеша на работу. Только взяв кисть в руки, она поняла, как сложно и с большим усилием создаётся эта красота на холстах, как можно не попасть в цвет и тогда рушится справедливость и гармония города, «а ты не имеешь права разрушать, тобой не созданное, восстанавливай, соответствуй» – шептал внутренний голос, похожий на голос умершего профессора, требуя точности мазка и оттенка. Живопись превратилась для неё в смысл жизни, в ни на что не похожее наслаждение, в поле битвы.
Теперь Инесса относилась к Петербургу с хрустальной нежностью, неторопливо пересекая улицы и проспекты, гуляя по набережной, стараясь замечать любую мелочь, случившуюся с городом. Надышавшись утром его величием и стройностью, наслушавшись только присущей Петербургу музыки, Инесса до вечера усаживалась в своей игрушечной мастерской, отгородившись от своей прошлой жизни старинной ширмой, которую бабушке, искусной вышивальщице и реставратору Русского музея, подарили китайцы, привезшие свою выставку в далёкие советские годы, надеясь, что она-то уж отреставрирует эту реликвию 18 века, которая и послужила ей наградой за ювелирный труд над многими, почти утраченными шёлковыми вещами из коллекции китайского князя, или как ещё его там.
Все картины Инессы были посвящены только Петербургу, старому и новому, вчерашнему и сегодняшнему.
Двухдневная пауза в работе свершила чудо, отдохнувший взгляд столкнулся с красотой гармонии, уже сверкающей в незаконченной работе, требующей продолжения и дающей такую силу, которая способна осушить самые горькие слёзы.
До самого вечера Инесса не выпускала кисти из рук, и только глубокие сиреневые сумерки, накрыв своей вуалью все предметы и их тени, заставили отойти её от мольберта. Пластинка давно молчала, шум дождя за окном вернул к соскучившейся по Инессе действительности, которая не могла ничего предложить ей, кроме ужина. «Что ж, пора перекусить, где же Ниночка?
В прихожей раздался звонок. Вытирая кисть, Инесса открыла дверь. На пороге стоял молодой мужчина с чёрной папкой и приветливо улыбался.
– Здравствуйте, мне бы хотелось увидеть Инессу Владимировну, она дома?
– Да, я дома, здравствуйте. Проходите. А что вы хотели?
– Я из деканата института. Константин Борисович оставил своё завещание на квартиру и ваши координаты, простите что так поздно, совещание затянулось.
– Что ж, пройдемте, но не пугайтесь, у меня, как говорят, творческий беспорядок.
Ниночка выглянула из своей комнаты, виновато улыбаясь, это её обязанность открывать дверь, но она заснула и не услышала звонок, других соседей не было дома.
– Ниночка, сделайте нам кофе, пожалуйста, – взгляд Инессы скользнул по заспанному лицу соседки-подружки «что же вы, договорились же, я работаю, да и ужинать пора».
