Он встал и взгляд его засветился, как блики на серых волнах Невы в солнечный день, стал торжественным.
– Благословляю вас на живопись, на служение её величеству Красоте, смотрите внимательно на мир и рисуйте только ваше впечатление от него, краски накладывайте густо, как будто мажете масло на хлеб, пусть ваши картины, деточка, перевернут все пыльные стандарты и напоят живительной влагой от видения гармонии оставшиеся в живых сердца. И ещё, хочу попросить вас, Инесса, быть управительницей моей жилплощади. Я завещал её нашему институту, по совету Оленьки, посматривайте, чтоб они селили у меня только самых талантливых и самых бедных студентов, и совершенно бесплатно, пусть хоть выучатся спокойно, не бегая по ночам разгружать вагоны для оплаты комнаты.
Вскоре профессора не стало. Рядом с маминым портретом появился его портрет в такой же золочёной раме. Портреты висели в полумраке между шкафами в окружении литературных шедевров, так любимых ими при жизни. «Это будет честно, – думала Инесса, – последние годы они были вместе, и он любил маму, а отец со своими лайками и молодой турчанкой бросил их и занимался мармеладным бизнесом».
«Надо попросить Ниночку купить свежие холсты и акриловый грунт», – подумала Инесса, услышав робкий стук в дверь. Ей нравилось иметь чистые, наполненные будущей жизнью холсты, они вдохновляли её. Сама она редко выходила из дома, считая, что пока имеет на это полное право, пока не пережила уход мамы, пока не почувствовала в себе силы спокойно смотреть на жизнь и радоваться ей, пока были деньги на пропитание, которые регулярно присылал ей далёкий и богатый отец.
– Войдите!
– Инесса Владимировна, доброе утро! А я завтрак вам уже разогрела, – Ниночка, чуть не споткнувшись в полумраке о туалетный, инкрустированный перламутром, столик, стоящий у двери как подставка для коробок с обувью, пробралась к кровати, ещё раз споткнулась о коврик, чуть не перевернула поднос с горячим завтраком, «как можно жить в такой темноте, когда за ширмой так светло» – подумала она, – давайте я вам помогу, вот так, – она поставила завтрак на прикроватную тумбу, заваленную книгами и альбомами по искусству, – приятного аппетита.
– Ниночка, вы же знаете, я не завтракаю, не умывшись, я что – похожа на старушку-инвалидку? – Инесса привстала и опустила ноги на коврик у кровати, нащупала тапки, легко встала, – вот видите, я прекрасно владею своими ногами, приступы меланхолии прошли, и я снова, как быстрая лань, спасибо доктору Роману Викторовичу, он милый душка, (она вспомнила необычный метод молодого многообещающего доктора, его сеансы и нежные руки у неё на плохо гнущейся спине, которые от массажа мягко переходили в уносящие куда-то, где так редко бывала Инесса, ласки) поставил меня на ноги в прямом смысле слова, – Инесса натянула поверх шёлковой пижамы турецкий полосатый халат с красивым орнаментом по подолу, стряхнула плечами сладкие воспоминания о сеансах доктора, – пойду умоюсь, а вы пока соберите книги и разложите их по полочкам, мы с вами сейчас прекрасно позавтракаем, у меня есть вкусный мармелад, прислал отец из Турции.
Её голос звучал уже за дверью, в длинном коридоре. Ниночка освободила тумбу от книг и расставила чашки с синим остывающим кофейником.
После завтрака Инесса лежала на своём кожаном диване за китайской ширмой, опустошённая неведомо чем (а вернее – вопросом Ниночки о том, прочла ли она новую книгу её последнего ухажёра, Эдуарда, до его ухода он был, впрочем, для неё возлюбленным). Пустота вдруг навалилась на неё и придавила), она лежала и пыталась притянуть эмоции из прошлого, хотя бы несколько, чтобы хватило прикрыть эту звенящую внутреннюю наготу, но нет, всё, что было прожито, перечувствовано, выплакано и забыто, – всё это уплыло на лодочке с пугающим названием «прошлое», куда всё это уплывает и где хранится? Нет, остаётся, конечно, послевкусие, которое иногда, в самый неподходящий момент, кольнёт и заставит вздрогнуть, или даже заплакать, но и всего лишь. Сейчас же требовалась срочная помощь, иначе опять придётся выкарабкиваться из пропасти, куда бросает её отсутствие смысла в проплывающем мимо отрезке её жизненного фильма, немого кино, сейчас казалось – с плохим финалом. И все эти окружающие декорации, которые она тщательно строила, выдумывала и записывала в сценарий, в один миг могли превратиться в прекрасный материал для огромного костра в её душе.
Сегодня ей вдруг стало не хватать кого-то невидимого, но точно существовавшего где-то для неё, кто бы взял и почти задушил её в своих объятиях, согрел желанной теплотой и вниманием, кому не нужны были бы ни её декорации, ни её смелые рассуждения об искусстве, ни уплывающая на лодочке в неизвестную даль молодость, ни преграда в виде китайской ширмы, а только она, только её тело, которому тоже, хоть иногда, требовалось внимание, как и душе, но душе – это после, когда уже пройдёт эмоциональный всплеск и тело, успокоившись, уступит законное место душе, когда наберутся те самые силы, дающие право уделить внимание ей.
