— Я только что от Николая Егоровича, — сказал Ветчинкин, кладя на стол исписанные листки. — Он передал мне статью для печати. Когда я начал ее редактировать, то увидел, что Николай Егорович в одном месте ошибся в расчетах: написал синус вместо косинуса. А потом начал от него избавляться. Как быть? Сказать об ошибке Николаю Егоровичу нельзя, это его огорчит, что при его состоянии просто опасно. А печатать с ошибками тоже нельзя. К тому же, Николай Егорович ждет корректуру этой статьи. Что делать?
Микулин, Стечкин и Архангельский молчали, внимательно разглядывая рукопись. Ошибка Жуковского была налицо. Наконец, Архангельский предложил:
— Давайте поедем в ЦАГИ к Туполеву. Он что-нибудь придумает.
В здоровенном компасовском «кадиллаке» все четверо поехали к Туполеву. Тот внимательно выслушал их и, достав несколько листков бумаги, положил их на стол.
— Сейчас мы, — сказал он, — снова будем каждый в отдельности выводить формулу по методике Николая Егоровича, но без ошибок. Потом посмотрим, что у нас получится.
Все пятеро уселись за стол и заскрипели перьями. Через полчаса Туполев внимательно просмотрел ответы.
У всех они сошлись.
— А что у Николая Егоровича? — сказал Ветчинкин, сравнивая формулу Жуковского с полученным ими ответом.
— Что за черт! Да ведь у него тоже правильный ответ!
— Не может быть! — удивился Стечкин.
С изумлением уставились на рукопись Жуковского, действительно, конечная формула была правильной.
— Ну, тем лучше, — проговорил довольный Туполев, — значит, все в порядке и будем печатать наше решение.
Но как дядя Коля умудрился найти правильный ответ, даже напутав в вычислениях? Эта мысль не давала Микулину покоя.
И когда, через несколько дней он, Архангельский и Стечкин повезли корректуру к Жуковскому в Усово, Шура вдруг спросил Жуковского:
— Дядя Коля, а ты знаешь, что при выводе формулы ты перепутал синус с косинусом. Как же тебе удалось получить правильный ответ? А конечная формула у тебя правильная, мы проверяли.
Жуковский улыбнулся.
— Так ведь мне еще в начале ясен конечный результат. А доказательство я пишу не для себя, а для вас.
Двадцатый год для Жуковского был знаменательным — исполнялось 50-летие его научной деятельности. Московские ученые преподнесли ему лавровый венок и винт НЕЖ — названный по начальным буквам его имени, отчества и фамилии, который он сам рассчитывал.
Жуковский прожил большую жизнь. Но самое большое счастье ему было суждено испытать в конце своего жизненного пути. Владимир Ильич Ленин подписал знаменитое постановление Совета Народных Комиссаров. Это была огромная радость не только для Николая Егоровича, но и для всех его учеников.
«В ознаменование пятидесятилетия научной деятельности профессора Н. Е. Жуковского и огромных заслуг его «как отца русской авиации», Совет Народных Комиссаров постановил:
1. Освободить профессора Жуковского от обязательного чтения лекций, предоставляя ему право объявлять курсы более важного научного содержания.
2. Назначить ему ежемесячный оклад содержания в размере ста тысяч (100 000) рублей с распространением на этот оклад всех последующих повышений тарифных ставок.
3. Установить годичную премию Н. Е. Жуковского за наилучшие труды по математике и механике с учреждениями жюри в составе профессора Н. Е. Жуковского, а также представителей по одному: от Государственного Ученого совета, от Российской Академии наук, от физико-математического факультета Московского Государственного Университета и от Московского математического общества.
4. Издать труды Н. Е. Жуковского.
Москва, Кремль.
3 декабря 1920 г.»
Жуковский был счастлив, но силы его уже были на исходе. В один из приездов сына Сергея, Шуры Микулина и Бори Стечкина он, старый профессор, проэкзаменовавший за свою жизнь тысячи студентов, принял у сына, студента Института инженеров воздушного флота последний экзамен по механике.
