Поэтому Микулин, вернувшись, придумал специальный подогреватель. Это была труба, вставленная в другую трубу. Во внутреннюю Микулин насыпал березовые чурки, а во внешнюю налил воду и соединил ее краном с водяным радиатором мотора. Когда двигатель останавливался, водитель зажигал чурки во внутренней трубе, и она, точь-в-точь как самовар, грела воду во второй трубе. Потом открывали краник и горячая вода сифоном поступала в водяную рубашку блока, не давая ему остыть.
Вторую партию саней сделали уже из фанеры, как самолет. Сани получились более прочными. С ними у Микулина связаны незабываемые воспоминания…
Как-то поздно вечером, во время заседания коллегии КОМПАСа, зазвонил телефон на столе у Бриллинга. Николай Романович взял трубку, оборвав разговор на полуслове.
— КОМПАС слушает, — сказал он. — Откуда, откуда? — переспросил вдруг тонким голосом. — Из Чека?
Все мгновенно повернулись к нему.
— Самому товарищу Дзержинскому? — говорил Бриллинг в трубку. — К семи часам. Хорошо, будем.
Он положил трубку и повернулся к собравшимся.
— Звонили из Чека. Завтра к семи часам утра надо подать аэросани на Лубянку для поездки товарища Дзержинского.
— Куда? — спросил кто-то.
— Там скажут. Так кто же поведет сани?
Наступила тишина. Все молчали, понимая, какая ответственность ложится на их плечи.
— Кто у нас лучше всех водит сани, Александр Александрович Микулин?
— Конечно, Микулин, — зашумели все.
— Я? — Микулин встал. — Но один я отказываюсь ехать. Дайте мне человека в помощь.
— Пожалуйста. Кого? — Бриллинг вопросительно посмотрел на него.
— Архангельского. Поедешь?
— Ладно, — кивнул Архангельский. — Пойдем готовиться.
Сани готовили всю ночь. Проверяли мотор, заправили под горловину горючим бак, насыпали угля в «печку», чтобы мотор не остывал, прикрепили к борту саней запасной пропеллер.
К утру запустили мотор и стали выезжать из ворот. И в это мгновение случилась беда. Когда сани проезжали ворота, одна створка от ветра ударила по винту. Винт разлетелся на куски.
К счастью, установить запасной пропеллер было делом нескольких минут.
Микулин дал газ и, оглашая спящую улицу рокотом мотора, повел сани, выхватывая фарой узкий пучок света в ночной темноте.
Мелькнули Триумфальные ворота, Александровский вокзал и сани помчались по заснеженной Тверской. У Охотного ряда Микулин, сбросив газ, на вираже свернул и начал подниматься к Лубянской площади. У здания ВЧК они остановились. Какой-то человек подошел к ним и спросил, откуда они.
— Из КОМПАСа, в распоряжение председателя ВЧК товарища Дзержинского, — важно ответил Микулин.
Человек вернулся в здание. Начало светать. Минут через пять из подъезда вышел высокий человек в шинели, поверх которой был накинут тулуп с высоким воротником.
Дзержинский, — сразу узнал его Микулин. Дзержинский бросил острый взгляд на него и тоже узнал.
— Мы с вами, по-моему, уже виделись, товарищ? — спросил он.
— Виделись, товарищ Дзержинский, — улыбнулся Микулин. — Я задержал вашу машину, а потом чинил.
— Помню, — Дзержинский уселся на заднее сиденье и запахнул тулуп. Рядом с ним уселся другой человек. Лишь позже Микулин и Архангельский узнали, что это был Менжинский.
Чекист в черной потертой кожанке, сопровождавший Дзержинского, подошел к Микулину и Архангельскому.
— Вы подмосковные деревни хорошо знаете? — спросил он.
— Более или менее знаем, — ответили они.
— Так вот, ехать вам надо по направлению к Пушкино. В район лесоразработок. Когда доедете до леса, товарищ Дзержинский вам скажет, куда сворачивать.
Микулин дал газ, убрал тормоз, и сани тронулись с места. Они плавно шли по заснеженной мостовой, люди с изумлением смотрели им вслед: аэросани в то время были в диковину. Конечно, и Микулин, и Архангельский хотели блеснуть перед Дзержинским своим мастерством вождения и лихостью. Но среди сугробов на узких улицах города, где то и дело встречаются сани и автомобили, не дашь настоящей скорости.
Наконец, Москва осталась позади, Микулин вопросительно взглянул на Архангельского. Тот кивнул: «Давай». И Микулин дал полный газ. Мотор взвыл, а сани рванулись, как пришпоренный конь. Мимо понеслись деревенские избы, занесенные снегом, заборы, поля, леса. Так ехали около часа.
Наконец, увидели длинный санный обоз, который медленно тянулся по дороге. Дорога была узкой, не разъедешься. А тянуться за обозом — это черт знает сколько времени потеряешь. Возчики, укутанные в тулупы, мирно храпели в санях, а привычные лошади сами не торопясь шли по дороге.
Микулин решительно свернул на целину и повел сани, обгоняя обоз. Рядом была глубокая канава и Шура сжал изо всех сил руль, чтобы сани не свалились в нее. Сани встали на две лыжи, и Архангельский свесился за борт, уравновешивая их. Наконец, под самым носом у передней лошади Микулин выскочил обратно на дорогу.
— Молодцы, — сквозь шум мотора услыхали они голос Дзержинского.
Сразу же начинался крутой спуск. Сбросив газ до предела, Микулин стал спускаться.
