На заводе имени Сталина их встретили по-дружески. Выделили помещения для конструкторов. И все немедленно приступили к работе. Основной задачей, как считал Микулин, должен стать дальнейший рост мощности мотора штурмовика. С одной стороны, ее можно увеличить за счет снижения оборотов нагнетателя, как уже было. Но есть и другой путь. Его предложил двадцатишестилетний инженер Виталий Сорокин. Еще будучи студентом МАИ, он подумал, почему вместе с выхлопными газами двигателя теряется около 30 процентов тепловой энергии, полученной от сгорания топлива? Как разумно использовать энергию выхлопа? После окончания института он был направлен на завод имени Фрунзе. Но, к его разочарованию, он оказался не в КБ Микулина, а в другом, которое обслуживало моторы, выпускавшиеся для истребителей Поликарпова. Там интересной творческой работы не предвиделось. И Сорокин попросился к Микулину, напирая на свою идею. Конечно, Микулин тотчас же перевел его к себе. Правда, в предвоенный год не было времени заниматься этой проблемой.
Но теперь это время пришло. По предложению Виталия Сорокина было решено на каждом коллекторе поставить по газовой турбинке. Поток выхлопных газов станет ее вращать, а получаемая мощность через систему шестерен будет передаваться непосредственно на винт. Оригинальность этой идеи заключалась еще и в том, что здесь, в этом проекте, был сделан первый шаг к газовой турбине — основному двигателю современной реактивной авиации. Кстати, и Микулин окрестил новый узел «турбореактором».
Разработав эскизный проект, Микулин вместе с Сорокиным отправился в Москву в наркомат обсуждать новую конструкцию. Однако в военное время поезда ходили долго, и они приехали на Ярославский вокзал вечером 15 октября. И, переночевав, отправились на следующее утро в наркомат.
Но именно в эту ночь Государственный Комитет Обороны отдал приказ о срочной эвакуации всех промышленных предприятий, выпускающих оборонную продукцию, аппаратов наркоматов, ведомств и многих других учреждений. Эвакуация началась тут же, ночью, и когда Микулин и Сорокин вошли в здание наркомата, их поразило и отсутствие вахтера у входа, который должен проверять пропуска, и тишина, и безлюдье в коридорах.
Но нарком Шахурин оставался на месте. Увидев Микулина, он обомлел. Лишь вчера ночью поступило личное указание Сталина немедленно эвакуировать всех главных конструкторов, что с огромным трудом было сделано. Последним из Москвы на машине уехал его заместитель по опытному самолетостроению А. Яковлев. И вот улыбающийся Микулин врывается в кабинет и объявляет, что они придумали оригинальный двигатель!
Да что он с луны, что ли, свалился?
Десять минут Шахурину хватило только на то, чтобы высказать ни о чем не подозревающему Микулину все, что он думает о легкомысленном поведении, и дозвониться до коменданта Курского вокзала, чтобы тот ближайшим поездом отправил Микулина и Сорокина хотя бы в Горький. А там сами до Перми пусть добираются.
На Курском вокзале в этот день было столпотворение. Но несмотря на это к перронам железнодорожники четко подавали поезда, быстро производили посадку и снова подавали эшелоны. На одном из них уехали Микулин и Сорокин. Оба они не знали, что в тот же день с завода имени Фрунзе ушел последний эшелон с оборудованием и станками, с которым уехал коллектив КБ.
И хотя и тот и другой эшелон по дороге бомбили, оба они благополучно добрались до места назначения. По дороге Микулин успел сочинить теорию о том, попадет бомба в эшелон или нет, в зависимости от звука мотора летящего бомбардировщика. Едущие в вагоне узнали Микулина по Звезде Героя и портретам в газетах и с интересом слушали его теорию. Но когда начиналась бомбежка все, не взирая на возгласы Микулина, что бомба в вагон не попадет, исправно выскакивали из вагона и бежали в поле или в лес.
Эшелон, в котором ехали последние инженеры КБ и среди них Шухов, прибыл на станцию назначения под Куйбышев вечером. Это был тот самый завод, который начали строить для выпуска АМ-35А и АМ-38. Завод был построен, то есть возведены коробки зданий некоторых цехов и ТЭЦ. Но вся беда состояла в том, что большинство цехов не имели крыши, а здесь, на Волге, в конце октября и в начале ноября сорок первого года уже свирепствовал мороз.
Конструкторы вместе с другими рабочими сгружали с платформ станки. Причем только вручную. Затаскивали их в цех и ставили на фундамент. Рабочий день длился 15—16 часов в сутки. В обед жиденький суп, на второе «шрапнель», как тогда называли миску перловой каши.
Как только станки были установлены на фундаменты, к ним подводилось энергоснабжение. А для того чтобы снег не ложился на дорогостоящий станок, его накрывали вместе с рабочим будочкой из фанеры. И тут же начинали работать. Работали по 12—15 часов, невзирая ни на холод, ни на голод. Многие кадровые рабочие завода добровольцами уходили на фронт, их места у станков занимали женщины и подростки. Ростом 15—16-летние ребята не вышли, они не могли достать до рукояток станков. Поэтому в цехах ребята стояли на ящиках и подставках.
