– Я люблю тебя, Хейзел. Но не думаю, что чистый пол или отсутствие паутины по углам помогут развеселиться. И уж точно мне не полегчает от пустой мусорки. Мейсон тебя бросил, а я разбила на кусочки сердце лучшего друга. Даже горячая оргия со швабрами этого не исправит.
Она вздыхает в ответ на мой беспощадный анализ и набирает полные легкие воздуха.
– Давай хотя бы попробуем. Иначе скоро эта вонь дойдет до коридора, и к нам в гости наведаются первые крысы.
Сама мысль о том, что скоро придется ютиться в комнате с грызунами, заставляет меня выключить телевизор.
– Ладно, ладно. Ты победила. Но тогда на тебе вся нижняя зона.
Я поднимаю руку до уровня Холли и показываю пальцем на пол.
– Договорились. Я убираю пол и все, что ниже пояса. А ты протри столешницу на кухне и разбери холодильник.
Я бы предпочла спрятаться в комнате и укрыться одеялом с головой вместо того, чтобы смахивать пыль. Отгородиться от внешнего мира и перенестись в то время, когда я не была такой несчастной.
– По рукам, – сдаюсь я наконец, заталкиваю себя в Холли и достаю из ящика на кухне несколько чистых тряпок для уборки. Попытка не пытка.
– Бабушка твоя была нереально мудрая женщина. Мне теперь и правда гораздо лучше, – поражаюсь я, вытирая пот со лба чистым кухонным полотенцем. Между тем я вытащила все продукты из мини-холодильника, вычистила его и вернула все на место. Столешница блестит, и даже дверные ручки помыты и продезинфицированы.
– Вот видишь? Я же говорила. Мне тоже полегчало.
В изнеможении от бесконечного оттирания противного линолеума Хейзел падает на диван, бросает тряпку на журнальный столик и, запыхавшись, глазеет в потолок.
– Мы столько калорий сожгли, что заслужили целую пиццу. Сплошные плюсы, куда ни глянь.
– Ты сильно скучаешь по бабушке?
Я швыряю тряпку в раковину и поворачиваюсь к Хейзел, которая уже приподнялась, подтянула колени, уперлась в них подбородком и кивает, поджав губы.
– Безумно. Дедуля старается как может не подавать виду, когда я приезжаю или когда Джейми его навещает. Но ее так сильно не хватает. Без аромата знакомых духов и смеха дом уже не тот. Ферма уже не та, и даже животные понимают, что кого-то нет…
Она учащенно моргает, чтобы не дать слезам воли.
– Но я знаю, что сейчас она в лучшем из миров. Когда-нибудь мы увидимся, и дедушка воссоединится со своей любимой. Это утешает, правда? Знать, что близкие продолжают быть с нами даже после смерти.
Я вспоминаю ласковый взгляд Хизер. Ее лучезарную, обаятельную улыбку. Нежный голос. Все приемные дети понимают, что это лишь вопрос времени, рак скоро сделает свое дело. Но слова Хейзел о смерти придают мне мужества.
Чем дольше она говорит с такой любовью о бабушке и дедушке, тем быстрее оттаивает мое ледяное сердце. Вдруг раздается стук в дверь, я вытираю уголки намокших глаз, проскальзываю к двери и нажимаю на ручку, которая блестит как новенькая. Стоит лишь приоткрыть ее, как последние льдинки, сковавшие сердце, тают. Стекая, лед превращается в лужицу вины под инвалидным креслом.
– Картер? – спрашиваю я шепотом.
Лучший друг опирается на дверной косяк, и когда наши взгляды встречаются, все вокруг исчезает. Есть лишь он, я и тысяча мелочей между нами, которым здесь не место.
Я обидела его.
Я обидела себя.
– Что ты здесь делаешь?
На заднем плане слышно, как Хейзел убегает в свою комнату, а мне так хочется, чтобы она осталась для поддержки. Картер одет в обычные черные треники с заниженной талией и старую рваную футболку с логотипом группы
– Я зайду ненадолго?
Его голос, обычно наполненный жизнелюбием, звучит как-то странно. Серьезнее и взрослее. Как будто за последние две недели он стал старше лет на пять.
– К-конечно, – запинаюсь я, отхожу в сторону и пропускаю его в комнату.
Картер осматривается, и я догадываюсь, что он заметил порядок. Но он ничего не говорит об этом, не обращает внимания на едкий запах чистящих средств, который по-прежнему висит в воздухе и смешивается с его парфюмом. Мне никогда еще не было так неловко в его присутствии. Никогда не хотелось, чтобы мы были не одни. Ненавижу себя за то, что натворила, и с трудом могу смотреть ему в глаза. Это не с ним мне тяжело, а с самой собой.
– Я просто хотел… попрощаться.
Как только он поворачивается, у меня все замирает в груди, и оттаявший лед снова застывает. Маленькие ледяные кристаллики сковывают сердце.
– Попрощаться?
Глаза снова на мокром месте, но на этот раз я не вытираю их, потому что впиваюсь руками в подлокотники инвалидного кресла. Детская наивная часть меня верила, что он пришел меня простить.
– Да, завтра я улетаю с пацанами и Меган в Лондон, – объясняет он, уставившись в чистый пол.
У меня отвисает челюсть и абсолютно нет слов.
– Ого…
