Следующая сцена: прогулка под проливным дождем, который загнал их в укрытие, в неглубокую пещеру, после чего лошадей запрягли, и они отправились домой. Когда они въехали на взгорье, небо снова очистилось, и лучи заходящего солнца лились прямо на мокрую дорогу, идущую в гору, по которой их экипаж взбирался наверх. Колеи, выдавленные колесами их экипажа при подъеме, – словно два миниатюрных водоканала, сработанных лилипутами, – казались, если смотреть на них с некоторого расстояния, сияющими полосами золота, что сужались к концу до нуля. От этого зрелища они тоже отвернулись, и ночь расправила свои крылья над морем.
Вечер был прохладный, а луна вовсе не взошла. Найт сидел близко к Эльфриде, и когда в наступившей темноте стало не различить, где кто сидит, придвинулся ближе. Эльфрида отодвинулась.
– Надеюсь, вы великодушно разрешите мне занять свое место? – прошептал он.
– Ох да, это же наименьшее, к чему обязывают меня правила обыкновенной галантности, – сказала она, интонационно подчеркивая фразы таким образом, чтобы он мог в них опознать свои собственные слова.
Они оба чувствовали, что осторожно балансируют на той тонкой грани, что разделяла два варианта развития событий. Вот в каком настроении они возвратились домой.
Для Найта сей краткий опыт был сладостным. То было для него милое невинное время, которое редко потом повторяется в жизни мужчины, и, несмотря на то что тогда не происходило ничего необыкновенного, те времена особенно дороги сердцу, когда смотришь на них в ретроспективе. Его любовь еще не была столь глубока, чтобы чинить неудобства, и мирные чувства баюкали его, позволяя ему с детскою радостью наслаждаться самыми незначительными вещами. Движенье морских волн, определенный цвет прибрежных скал… впоследствии достаточно было сделать легчайший намек, чтобы Найт впал в дремотное состояние и перенесся мыслями в тот день, воспоминанья о котором сразу же накрывали его с головой. Даже поучительные банальности, кои изрекал священник, – главным образом потому, что ему казалось, что нечто эдакое в профессиональном смысле требовалось от него в присутствии человека склонностей Найта, – последний проглатывал целиком. Находясь в обществе Эльфриды, он не только выносил беседы такого рода, подчиняясь правилам обыкновенной вежливости, но он даже с охотой прислушивался к ее отцу, внимал его разговорам, и ему доставляло удовольствие прикидываться, будто идеи, что высказывал священник, самые что ни на есть правильные и необходимые, и Найт относился к нему снисходительно, поскольку, глядя на окружающие предметы, постоянно чувствовал, как грудь ему теснит несказанная радость.
В тот вечер, войдя в свою комнату, Эльфрида обнаружила на туалетном столике сверток, что был адресован ей. Как он там оказался, она не знала. Вся дрожа, она распаковала сверток, что был завернут в белую бумагу. Да, ее глазам предстало то самое сокровище в сафьяновом ларце – драгоценные серьги, которые она отвергла днем.
Эльфрида взяла чудесные серьги, вдела их в ушки, украдкой полюбовалась на себя в зеркало, сильно покраснела и тут же их сняла. Той ночью ей снились только эти серьги. Никогда в жизни она не видела более прелестных вещиц и при этом никогда еще не сознавала столь же ясно, что долг обязывал ее, честную молодую женщину, отказаться от них немедля и наотрез. На вопрос, отчего ей также не пришла на ум простая мысль, что пресловутый долг недвусмысленно требует, чтоб честность ее поведения подкреплялась большей энергичностью и последовательностью, мы уступаем право отвечать тем, кто вздумает разобрать по косточкам ее личность.
Едва она пробудилась от сна на следующее утро, как ее комнату позолотили солнечные лучи, в сиянии коих ей померещилось некое грустное предзнаменование. Занимался рассвет, сегодня предстояло получить очередное письмо от Стефана, а это значило, что надобно опять перехватывать почтальона на его пути к особняку – снова придется тайком делать то, к чему всегда не лежала у нее душа, да притом самой же добиваться развязки, кою она перестала желать.
И все-таки она отправилась караулить почтальона.
Ей пришло два письма.
Одно было от Стефана. Второе прислал банк Сент-Лансеса, где у нее был открыт маленький личный вклад, – вероятнее всего, речь в нем шла о какой-нибудь прибыли. Эльфрида мигом положила в карман оба письма, вошла в дом и поднялась наверх, чтобы никто не смог проследить за ней, и дрожащими руками открыла письмо Стефана.
Что-то он писал ей?
В его письме говорилось, что она должна отправиться в банк Сент-Лансеса и взять деньги, о которых ее известят частным порядком и которые сочли нужным ей выплатить.
Сумма была двести фунтов.
Внутри письма не было никакого чека, векселя или тому подобной гарантийной бумаги. Фактически письмо сообщало следующее: в банке Сент-Лансеса лежали деньги, присланные на ее имя.
