Глянув на него вполоборота, Вильгельм заметил, что Давид значительно подобрел. Значит, опять разговаривал со своей птицей — только после общения с ней он становился таким: рассеянным и внезапно готовым идти на компромиссы.
— Мне все так же нечего тебе сказать. И еще у тебя нет оснований меня тут держать! Это нарушение правил! — упрямо ответил Ангел.
— У меня есть все основания! Начиная тем, что я Верховный Апостол!
Сакий опасливо покосился на начальство. Тот начал говорить раздельно, что значило, он сейчас снова перейдет на фальцет.
— Знаешь что, Давид? Сделай, пожалуйста, одолжение. — Вильгельм повернулся к нему полностью. — Вали от моей решетки, и будь Верховным Апостолом где-нибудь от меня подальше. Я не стану с тобой ни о чем говорить. Ты меня посадил сюда — наслаждайся, здесь мое поведение доставать тебя не будет!
— Ты отвергаешь мою руку помощи?
— Считай так!
Вместо ответа Давид достал из кармана яблоко.
— Тогда позволь тебя спросить: ты знаешь, что это?
Вильгельм посмотрел на него, как на юродивого. Еще бы ему не знать, они мельтешили у него перед глазами каждый отчетный день, даже если он закрывал глаза.
— Это? Очевидно, это твой надвигающийся маразм?
— А знаешь ли ты, что будет, если съесть такое яблоко, растущее в нашем саду? — елейно поинтересовался Апостол, не обращая внимание на тон мальчишки.
Ангел промолчал.
— Если кто-то, кто живет в Эдеме, съест его, — принялся рассказывать Давид, — то он немедленно попадет на землю. В мир людей. Наши яблоки нельзя есть, именно поэтому они так строго охраняются. Сегодня этот закон был нарушен. По правде, — Давид прищурился, — закон был нарушен дважды, потому что ты провел на нашу территорию кое-кого, хотя рассказывать об этом упорно не желаешь.
Апостол вертел Райский плод в руке, и взгляд Вильгельма был прикован лишь к этому его жесту. Блеф? А вдруг нет. Вильгельм вспомнил все учебники по Райской истории. Адам и Ева, змей-искуситель… Память не подкидывала ничего дельного на тему влияния яблок на Ангелов. Врет или не врет?
— Я никого не проводил, — на всякий случай упрямо повторил мальчишка.
Зрачки его чуть расширились, но он прикладывал все силы, чтобы не выдать себя с потрохами.
— Как знаешь, а что если я скажу, что мы поймали одного из них, когда наша стража прочесывала территорию?
Желудок Вильгельма скрутило.
— Тебе есть что сказать на это? — Давид не терял надежды.
— А я думаю, ты блефуешь, дядя, — собрав в кулак всю волю, храбро сказал Ангел. — Ты никого не ловил. Потому что некого ловить.
От злости, которая закипала в нем с каждой секундой все сильнее, руки Апостола начали сами собой сжиматься в кулаки. Вильгельм поджал губы в тонкую струнку.
— Что, нечем крыть? Не пытайся взять меня уловками! Мне нечего тебе сказать!
— Как же с тобой сложно. Почему ты всегда доводишь до крайности, мальчик?
— Потому, что мне тут скучно! Ты мне никогда не давал шанса даже показать, на что я способен! Ты сваливаешь на меня всю грязную работу! — голос Вильгельма звенел от обиды и злости.
Лицо Давида нервно дернулось. Его самообладание снова упорхнуло, как испуганная птица, шумно хлопнув крыльями от звука этого голоса.
— Шанс хочешь? — зло прошептал Златокрылый из-за решетки. — Прекрасно. Я дам тебе шанс!
Губы его побледнели от бешенства.
— Сакий, отопри дверь!
Несколько озадаченный просьбой, Страж торопливо зазвенел ключами. Вильгельм удивленно дернулся, когда Давид вошел внутрь.
— Что тебе нужно от меня? — юный Ангел принялся пятиться назад.
— Действий захотел? Будут тебе действия. Все будет! До выяснения обстоятельств!
Сакий со звучным скрипом повертел пальцем в ухе. Ему показалось, что он ослышался. Он был уверен, что по дороге, когда Давид только шел сюда, он говорил, как будто читая молитву: «Я поговорю… Я с ним только поговорю… Ты, главное, держи меня за руки, Сакий».
Кажется, момент настал.
— Ваше Превосходительство. Мне уже пора вас держать? — опасливо поинтересовался Страж.
— Конечно держи его, ты что, Сакий, не видишь, у него сейчас пена изо рта пойдет! — воскликнул младший Ангел. — Вспомни все хорошее, что у нас было! И давай быстрее, спасай меня!
Сакий очень напрягся, но все, что он помнил о Вильгельме, были лишь годы лишений, обид и неприятностей. Давид подходил все ближе к племяннику. Даже действие песни Сирин развеялось, как только он оказался в пределах видимости Вильгельма.
— Не вижу причин для паники, ты ведь сам этого хотел. С этого момента нам придется временно лишить тебя полномочий Ангела. И твоих крыльев. Сакий! Держи его!
— Моих крыльев? — задохнулся от возмущения Вильгельм. — Нет! Давид, только не мои крылья!
