Давид кивнул, дав Стражу знак делать, что говорят. Другого он от нее и не ожидал и ему осталось только молиться за целость Дворца, а так же за сохранность тех людей, на головы которых свалится его чудесный племянничек. Верховный Апостол надеялся, что все разъяснится поскорее, пока Совет Апостолов не спросил с него по всей строгости закона.
На этой мысли он устало опустил плечи.
Симония печально брела по коридору. Ей пришлось бросить многие домашние дела, чтобы резко вырваться в такую даль, но она не могла поступить иначе. Зная характеры Давида и своего сына, она понимала — лучше ей остаться рядом до разрешения конфликта. Положив руку на сердце, рыжеволосая женщина не могла сказать, что доверяла брату на сто процентов. Он был импульсивен и службу свою любил до дрожи, потому неудивительно, если он сделает все, лишь бы черная туча не нависала над ним, а спокойствию Рая не угрожало ничто.
Симония и сама не всегда понимала своего Златокрылого родственника. Они часто не ладили. В детстве, когда родители подобрали их на берегах реки, так же, как подбирают здешние Ангелы всех своих детей, это был шипящий и дерущийся комок из рук и ног, и родителям приходилось держать его по разным углам все двадцать четыре часа в сутки. Симония имела веселый, но вспыльчивый характер и с самого детства доставляла брату немало хлопот, когда тот хотел просто посидеть с книгами, тихо и спокойно изучать любимые предметы или в думах пройтись по берегу озера. Только им обоим исполнилось по сто шестьдесят лет, и для них настало время выбора своего дальнейшего пути. Давид решил попытать счастья во Дворце — он с облегчением собрал все самое необходимое и уехал на службу ко Всевышнему, тогда как Симония решила делать то, что считала нужным для себя — завести семью и растить детей.
У Ангелов это значило, что ей просто следовало дождаться дня, когда на небо попадет чистая душа ребенка и принять ее к себе. Именно так тут и поступали с чистыми душами — безгрешные и светлые, они тоже становились Ангелами, и их принимали к себе другие семьи, чтобы растить, как своих собственных.
И вот тогда-то в истории появился Вильгельм. Он приплыл в корзинке к берегам райской реки Гихон вместе с другими малышами, и Симония сразу поняла, заглянув в его тогда уже черные бездонные глазенки, что именно это дитя станет ее воспитанником. Вместе со своим нареченным мужем Иоргием они растили его, не отказывая ему ни в чем. Мальчик рос в любви и достатке вместе с пятью своими братишками и сестренками, которых Симония приняла к себе в семью значительно позже. Очевидно, именно это и сыграло свою роль — Вильгельм оставался у нее любимым сыном, потому что был ее первенцем. Не стоит говорить, это и наложило свой отпечаток на воспитании сына.
По мере взросления Вильгельм становился очень необычным Ангелом. Мало того, что вся его внешность просто кричала о том, что в его происхождение явно вмешались темные силы, так еще и с характером случилась полнейшая беда. С самых первых дней ребенок доказывал свой неукротимый нрав. Он удирал из дому так часто, что Симония уж и со счету сбилась, отлавливая своего непутевого сына в окрестных воздушных и околоземных пространствах по пять раз в сутки. Он не хотел сидеть с надоедающими ему братишками и сестренками, о которых ему полагалось заботиться по старшинству.
Иоргий, искренне переживающий за сына, отчаянно пытался научить его хотя бы чему-нибудь, пытался научить его ходить за плугом и объезжать быка, выращивать прекрасные урожаи и сажать дивной красоты растения, учил его любить и защищать птиц. Он искренне, хотя и безуспешно, пытался наставить его на путь истинный, и, когда мальчику исполнилось сто тридцать лет, даже подарили ему прекрасную арфу, чтобы тот учился музыке. Но Вильгельм этот инструмент невзлюбил с первого раза, как и чудесную прялку, умеющую ткать золотом. Словно назло, куда больше ему полюбились какие-то непонятные книги, которые он пачками притаскивал с соседней рыночной пощади, засиживаясь за ними днями напролет на берегу близлежащего озерца. При этом он мечтательно и как-то подозрительно остро вглядываясь в даль, за горизонт, будто размышляя о чем-то своем, только ему одному понятном. Однажды его отец понял, что Вильгельм читает совсем не рукописи райских писарей, а какие-то сторонние произведения весьма сомнительного содержания, лишь обернутые в красивые обложки. Мальчишку посадили под домашний арест, изъяв из его закромов всю подозрительную литературу.
Но на этом мучения бедных родителей не думали кончаться. Вильгельм спешил разнообразить их пресный быт все новыми и новыми шалостями, которые приходили ему на ум прямо-таки с завидной частотой.
