Давид не слушал. Он отодвинул шкаф, но и там ничего не обнаружилось. Постепенно в комнате начали кончаться все предметы мебели, которые Апостол еще не тронул, перевернув все вверх тормашками. К его удивлению тут действительно не нашлось ничего, за что можно было бы уцепиться. Давид уж было испугался, что придется идти к Вильгельму в каморку и искать еще и там, чисто на всякий случай. При одной этой мысли становилось жутко, ибо зайти туда без святого креста и предварительно не окропив там все Райской водой, виделось ему чем-то невозможным – один портрет, висящий там над дверью чего стоил. На нем был изображен любимый дядюшка Вильгельма во всей своей красе, гордо запечатленный в лучшие годы своей жизни, когда только получил свою должность верховного Апостола. На картине он браво высился у окна с развевающимся белоснежным одеянием и подбородком гордо задранным на все сто восемьдесят градусов. Давид обожал себя на этом портрете, где художник, явно ему польстил, пририсовав чересчур волевую челюсть. Раньше тот украшал своей шедевральностью холл при входе в зал заседаний, рядом с портретами других одиннадцати Апостолов, но однажды Сакий, который случайно шел мимо, обнаружил, что все двенадцать портретов безнадежно испорчены – у всех Апостолов мистическим образом выросли усы, хвосты, страшные уши, рыла и шерсть, пририсованные жирным черным маркером какой-то нетвердой шаловливой ручонкой. Портрет Давида пострадал, разумеется, больше остальных. Он приобрел не только черные усы, рыло, наподобие свиного и рога, но еще и заштрихованные в шахматном порядке зубы. Вильгельм тогда, естественно, сделал большие глаза и, томно хлопая ресницами, показательно бегал вместе со всеми по всему Дворцу, ища безобразного и бездушного вандала, который посмел осквернить святое. Его немного подвел случай – оглядевшись по сторонам и поняв, что за ним никто не наблюдает, он решил восстановить немного съехавший фингал под глазом на портрете Апостола Петра и потянулся поправить эту оплошность маркером. Давид и Сакий, наблюдавшие это действо из-за колонны, за которой они прятались, лишь переглянулись, воздевая к небу страдальческий взгляд. Давид тихо вышел из укрытия, молчаливой страшной угрозой надвигаясь на племянника со спины и в его намерении тогда сквозило совершенно твердое желание наложить на террориста руки. Поймав взглядом его тень, Вильгельм резко обернулся, улыбаясь дядюшке очаровательной и сверкающей улыбкой. К сожалению, выпавший из складок его одежд черный маркер, выдал преступника с потрохами. Мальчик все так же лучезарно улыбался, отступая к назад и обезоруживающе выставив перед собой руки, как бы говоря, что это была всего лишь шутка, но Давид с Сакием так не считали. Они решили взять Вильгельма в плен. Крадучись, загребая справа и слева, растопырив руки и хмуря кустистые брови, Апостол и Страж надвигались. Они старались прицелиться поточнее, пытались схватить мальчишку, который вдруг смиренно застыл у стеночки. А потом Сакий загорланил:
— Давайте, ваше Првсхтво!! – и резко накинулся на мальчика слева, пока Давид наваливался справа. Они одновременно, закрыв от страха глаза, метнулись в его сторону. Они бились и терзали мальчишку, хватая его и связывая по рукам и ногам, стараясь затянуть его покрепче, накинув на него метры и метры золототканой Райской тесьмы – единственного, что попалось под руку для нужных им целей: связать паршивца и доставить для сурового разговора в кабинет к Верховному Апостолу в состоянии, безопасном для окружающих.
— Крепче вяжи! – Орал Давид.
— Я его держу! – Рычал Сакий.
— Он вырывается! – Вне себя вопил верховный Апостол.
— Ай, он меня укусил! – Кричал Охранник.
— Это был не он! Отпусти меня, идиот! – отплевываясь от перьев и попадающей в рот туники, Давид в ужасе оглядел себя. Он оказался связан по рукам и ногам. Сакий, осмелившись, наконец, открыть глаза, уставился на своего начальника обернутого, как мумия фараона.
— Ваше Превосходительство, я не …
— Развязать меня немедленно! — Визжал Давид, а крики его тонули в истерическом смехе парящего над ними и едва не падающего от дикого хохота черноволосого Ангела.
После этого случая Вильгельм утащил к себе в каморку произведение искусства, которое создал сам. Он повесил его у себя и изредка тыкал в дядюшку вилками и прочими острыми предметами. Давид сто раз уже приказывал извлечь оттуда это позорище, но каким-то неведомым образом позорище все равно возвращалось на место в каморку племянника, продолжая подвергаться атаке всевозможных колюще-режущих предметов. Вспомнив об этом, Апостол содрогнулся. Вот почему он не очень любил заходить к мальчику на рабочее место. От этого воспоминания ярость снова вскипела в нем, и он с утроенной силой принялся за поиски улик.
— Алконост его забери, — ругнулся он и топнул ногой. Плитка отозвалась ему пустым звуком. Давид настороженно глянул вниз на свою сандалию с торчащими из нее смуглыми пальцами и снова стукнул ногой в пол. Затем рядом... Звук был явно глуше.
