Опаздывая, Дантес звонил мне и просил сообщить руководству, что он задерживается. На вопрос, где он территориально, И. шутил: «В окопах Сталинграда», на что я моментально реагировала: «Так дойди же скорее до Берлина, остальные все давно здесь». У кофе-автомата мы пили преступно отвратительный латте из пластиковых стаканчиков, которые я называла Граалями. «Хочешь Святой Грааль?» означало предложение пойти взять кофе. Потом магнетизм сакральной чаши распространился на все емкости с водой, протягивая мне бутылку минералки, Дантес торжественно провозглашал: «Грааль!» В здании с исполинской надписью «Schmerz und Angst» на крыше, внизу, в коридорах стояли кулеры с водой, холодной и горячей на выбор, однако, ввиду набирающей обороты июньской жары, бутылки в кулерах убывали с завидной быстротой. Замученные, мы с И. липли по стенам учебного филиала, пока не нашли подсобку, с которой двадцатилитровые канистры с питьевой водой в темноте громоздились друг на друга. Тогда он указал на них рукой и вымолвил первый свой чудесный неологизм: «Вон где граалечки стоят!»
На ставших мерзотно долгими выходных, помню, валяясь в машине, пока мой Б., сжимая в руках скипетр-руль, пытался одолеть растянувшийся на десятки километров Большого Города затор из-за одного очень вредного светофора, я крутила в руках карту автомобильных дорог, и смотрела на топографическое изображение пристанционного поселка, где живет Дантес. Чужие, невиданные земли зачаровывали меня, в те края ходили электрички, эти железнодорожные гробы, там стояли ларьки с «пойлом», там трудно найти работу, там нужно выживать, ох, как выживать! В цепочке, где первое звено – выживать, второе – жить, и последнее – реализовываться, я и Дантес плакали о диаметрально противоположных вещах. Мне не хватало реализации, большей востребованности морскими слезами и выплюнутой кашлем кровью написанных текстов, ему же – финансовой надежды убить хотя бы день завтрашний, выжить сегодня и дожить до утра. Но в целом общая печаль, разная печаль, разносортная, но такая однознаменательная печаль невидимым, прозрачным, но крепко-цепким суперклеем сблизила меня и Дантеса всего за какие-то ничтожные пару недель. Мы были не просто идеальными собеседниками, мы были сшитыми половинками одного мозга (Nota bene: мозга, а не сердца!), собратьями по разуму, связанными пуповиной неудовлетворенности этим миром обостренного художественного чутья и закаленного в жизненном опыте цинизма, мы были взрослыми людьми с холодным интеллектом, не могущими налюбоваться друг на друга, на воплощение идеального самого же себя – так, по крайней мере, нам совершенно искренне виделось и именно в это нам совершенно честно верилось.
В день рождения жены Дантеса мы вдвоем решили выпить пива после напряженных трудовых часов.
Тогда, прежде чем лобового столкновения страшным по мощности удара объятием впервые соприкоснутся наши белые воротники и черные волосы, я произнесу полурастерянно-полураздасадованно: «О черт!» А спустя некоторое время дома открою блокнот и сделаю в нем следующую заметку: «28 июня. «В этом нестерпимом пожаре» между мной и им, обоюдно зажатыми в тисках наших тихих семейных гаваней и отчаянно изголодавшихся по любой феерической новизне, достаточно одной спички».
Кристабель – к Дантесу:
Нет, это ужасное слово я не буду говорить. Когда ты его сказал, я ответила: «Не говори глупостей». Когда ты говоришь, что любишь меня, я отвечаю, что ты говоришь глупости.
Кажется, я люблю тебя за то, как ты конвульсивно дышишь, как экстатично лепечешь и не помнишь потом, что за слова и в каких децибелах, я люблю тебя, когда твой ясный взгляд стекленеет, и ты ничего не можешь соображать, я веду тебя за руку, как на поводке, и говорю, а если там – ад и преисподняя, ад и пытки со смертью, ты провалишься, и ты проваливаешься, к чертям на сковородку, я хохочу тебе в лицо, я говорю: «Попроси еще раз, ты недостаточно хорошо просишь меня». И ты, уже сгоревший в аду за всё, с невозможно остекленевшими мутными глазами, ты говоришь: «Умоляю, Кристабель, умоляю тебя, Кристабельхен». Я отвечаю: «Тогда верю»; ох черт, когда ты смотришь на меня, когда я могу разломать тебя, разбить вдребезги, я могу взять тебя и разорвать в клочья, когда ты настолько беспомощнее не бывает, с моими комплексами и диктаторскими замашками, да, таким я люблю тебя больше всего.