Человек, о котором я пишу, был смугл и темноглаз, одна радужка треснула и пролилась медово-смоляным пятном на белок глаза, он дышал глубоко, и на каждый его вдох приходилось по тысяче смертей от удушья!… Я же на момент нашего знакомства, исходя очередным приступом, кашляла в платок, и выворачивала его так, чтобы никто не видел пятен крови из моего изъеденного хворями горла.
И., человек с невероятно низким голосом, управлял не только погодой, но всем воздухом и эфиром в целом. Его легкие, эти меха непрерывного действия, вдыхали неимоверное количество табачного дыма, дешевых папирос со времен его военной службы и, много позже, – вишневую пропитку моих самокруток. Его легкие выпускали в мир все двенадцать нот во всевозможных причудливых созвучиях и диссонансах – в юношестве он мастерски играл на кларнете и других духовых инструментах.
Они неслись, его отрывистые твердые согласные, размежеванные свистящими вздохами сломанной носовой перегородки, наружу, в мир людской, в этом невообразимом извечном нарастании динамики – каждый произнесенный им слог стремился достичь своей кульминации в многогранном звуковом спектре, этом вместилище оттенков не для зрения, но для слуха. На покинутой родной земле он, бывало, уходил в степи, и все стороны света обветривали его природной мощью, тогда как Большой Город, наоборот, выплевывал его за ограду, отвергал, – Город был стабилен, а человек, о котором я веду речь, не был спокоен ни одного мгновения.
На войне он поплатился только сломанным носом, что впоследствии превратилось в этакую горбинку «бывалого» на переносице. Его белая накрахмаленная рубашка с отутюженным воротником по строгости своего вида могла сравниться разве что со шпилем Кафедрального Собора, но, по сути, была таким же инстинктивным отголоском пресловутой армейской выправки.
Сказать, что он был беден – это ничего не сказать. Он был нищ, сдавлен стенами материальных трудностей, опутан цепями долгов, но при этом сохранял ко всему вышеперечисленному завидный иммунитет, имя которому – смирение и равнодушие, маскированное под фатальное «нести свой крест». У И. была первая группа крови, отрицательный резус-фактор, следуя теории о происхождении человечества, можно сказать, что он был материей в чистом виде, незапятнанной пока никакими извращениями эволюции, девственной и абсолютной материей.
Он играл на флейте и ходил по басовой струне, натянутой в ярмарочный день от шпиля Кафедрального Собора до какого-то далекого столба у подножья Горы. В праздники он, бывало, получал много денег от собравшихся внизу зевак, Дантес пересчитывал монетки, складывал их по стопочкам, флейтист-канатоходец из Степногорска, в дни народных гуляний он видел сверху весь Большой Город, но вечером все так же спешил на свои пригородные поезда, чтобы успеть, чтобы не ночевать на вокзале или на улице, паспорт и бумажка с регистрацией всегда при нем, флейта и тяжелое дыхание, успеть бы на паровоз («я зависим от электрички»). У него было двое детей от двух браков, служба в армии, грандиозные переезды из страны в страну и скитания по городам и весям. У него было всего три галстука – в одном он женился первый раз, в другом – второй раз, и третий – форменный галстук авиакомпании «Schmerz und Angst».
Когда мы познакомились, ни один из нас не хотел ходить в магазин вместе с коллегами в обеденный перерыв, чтобы потом сидеть на лавочке и всей толпой есть бутерброды, да жаловаться на невыносимую жару. Мы стояли у кофейного автомата, курили, он называл комнаты для массовых собраний «кабинеты», я – «аудитории». Мы ходили по парку теперь каждый день, мы говорили о чем угодно, но всегда на острие, на границе, на тонкой линии полного восприятия-принятия и любознательного интереса по отношению к «другому миру». Я рассказывала ему про университет, он мне – про армию. Я – про наши с мужем путешествия и свои муки творчества, он говорил мне про детей и про то, сколько денег нужно для того, чтобы прокормить семью.
Нам с Дантесом очень нравилось позиционировать себя скептиками по отношению к окружающему миру, одним из самых часто употребляемых им словом в то время было «логично», а моим – «рационально». Так неслись часы, покуда Дантес всегда руководствовался логикой, а я во всем искала рациональность. Еще любимые оборотики: «мы взрослые люди», «надо головой думать потому что!», «если у них мозгов нет, что поделать…», «рассуждай логически!», «ну, если использовать метод дедукции, то получается, что…», «(имя) выносит мне мозг! Сколько можно мне мозги вносить?» и все в том же роде по всем ассоциациям из серии голова-мозг-трезвомыслие-холодность-беспристрастность суждений, а также нивелирование всего эмоционального как признака незрелости, et cetera.
Вот так мы с И. стали лучшими друг для друга собеседниками.