Клео была сногсшибательно красивой. Она была крутой, как рок-звезда от авиации. Когда мы разговорились, выяснилось, что раньше я и Клео были практически соседями: из ее окон тоже был виден Шпиль, до центра пешком пройти занимало минут пятнадцать, а теперь она тоже переехала поближе к Горе, чтобы не тратить много времени на дорогу до аэропорта и живет в собственном трехэтажном коттедже рядом с деревенькой, в которой полно заборов, рядом со станцией «Взлетная». Однако, Клео и не знала ничего о существовании такой станции. «Вообще-то я всегда езжу на автомобиле», – даже при одном упоминании об общественном транспорте она морщилась.
На лацкан ее пиджака была приколота эмблема «Schmerz und Angst», а рядом с ней – именной бэйджик «Kleo». Я готова была бы любоваться на нее сутки напролет, а время обеденного перерыва так быстро подходит к концу. Мы договорились не упускать друг друга из виду, конечно же, когда Клео будет здесь, а не в командировке где-нибудь на Мальдивах или в Доминикане. Я осталась ждать ее здесь, на земле, в своем цеху, ждать новостей и фотографий из жарких стран, завидовать и каждый день вновь и вновь идти на работу. Ведь каждый день я хожу на работу, и, пока я иду, мне совсем не хочется есть, а это значит, что я вновь победила.
Я бы поместила Клео на обложку какого-нибудь журнала о fashionistas. Она была такая лаковая, такая отретушированная, такая ослепительная сама по себе, что все сворачивали шеи ей вслед, когда она дефилировала по аэропорту.
– Где ты работаешь? – спросила меня Клео.
– Эээ… – мне было стыдно, – в бортпитании.
– Печиво? Ну понятно.
Так, слово «печиво» характеризовало мой вид деятельности. «Ребята, это Кристабель. Она из цеха по печиву», – так позже представляла меня Клео своим знакомым пилотам, проходившим мимо, и мне каждый раз хотелось сквозь землю провалиться. Хотя «печиво» звучало веселее, и иногда я мысленно заменяла его на «плачиво», ожидая по утрам автобус на остановке «Гора». Я ехала в автобусе в распахнутые объятия двух железнодорожных деревянных стражей, и меня ожидала очередная смена с печивом-плачивом.
Клео была моей ровесницей. Noch einmal!20 – у нее были потрясающей красоты волосы. Только у Клео и молодого Джимми Пэйджа были такие волосы. Она сказала, что здесь, в этой компании ее ничего не держит, да и вообще, она не так материально зависима, чтобы вкалывать как проклятая. Клео пришла сюда работать для того, чтобы написать книгу об авиации. Черт, сколько же вокруг писателей развелось, зеленому яблоку негде упасть. А Клео сочиняет роман, авиационный роман, вместе со своим напарником, тоже бортпроводником, они летают вместе, на одном самолете, и раньше жили вместе, Клео сказала, она сочиняет роман о том, как живется бортпроводникам.
Например, о том, каким невероятным спросом на борту пользуется томатный сок или что-то вроде того, я плохо запомнила… Она рассказывала мне сказочные истории про далекие края, которые я записывала на диктофон, и некоторые из них потом перегоняла на бумагу. Клео привозила мне магнитики на наш с Дантесом холодильник из всех городов, куда она летала. Клео была абсолютно богатой, и у нее была идеальная прическа. Она никогда в жизни не стояла на расфасовке касалеток, она была легка, как перышко, девушка с неба, и наша фольгой скрежетавшая рутина ее не касалась. Вот если бы и я тоже могла бы стать стюардессой… Дантес однажды сказал: «Кристабель, эти идиоты в отделе кадров просто не знают, кого потеряли. С твоим умом и внешними данными ты бы стала самой лучшей стюардессой, какие еще не встречались ни Хельге, ни Герберту!» Было бы так здорово тоже летать вместе с ними, с этими прекрасными экипажами… И летать вместе с Клео, ходить с ней по магазинам, о черт, повидать другие города, даже побывать в Вене!…
Клео пообещала замолвить за меня словечко, когда в службе бортпроводников откроют набор новых кандидатов. А до этого она учила меня премудростям своей профессии. Рассказывала про пледы с подушками, про опломбированные сумки и телеги, и про груз, конечно же, про багаж и про груз.