Монсьер Бортпроводник, зачем ты продал мои фирмовые часики, подаренные мне Б., уличным торгашам? Я буду останавливать все циферблаты одним только злым взглядом, я буду везде и всюду искать свои часики Longines, доеду и до твоих железнодорожных депо на блестящем автомобиле, но ни на одном черном рынке не обнаружу их.
Ты будешь крутиться волчком на ветру, в вихре и метели друзей-коллег, провозок, допусков, шелеста страниц летных свидетельств, явок и опозданий, ты будешь бояться увольнения, считать дни до зарплаты, скучать по ребенку, скучать по родителям, скучать по мне, ты будешь ненавидеть, ждать, забывать, вспоминать, срываться, негодовать, веселиться – ты всегда будешь так искренне чувствовать. Ты воспламенишься потоками неизрасходованного керосина мигом, моментально, и на утро уйдешь под землю, впитаешься в благодатную почву, растворишься, оросишь новостные колонки пестрыми заголовками о Действительно большой небесной катастрофе.
А я буду с пробитым черепом покоиться на сожженной траве, килем подражая Шпилю готического собора, лбом на клавиатуре, буду ковыряться в вязкой жиже найденного бортового самописца, и молиться Богу о способности выразиться наиболее удачно, потом перечитывать и с испугом допускать мысль, что ты, возможно, и вовсе не въедешь в написанное. А я въехала, удачно так, с таким грохотом, а какова сила удара! Я буду там же, остаточно, слепошарой кабиной пилотов разбитого самолета смотреть в небо, ржаветь под дождями бесчувственной списанной жестянкой, там я и сгнию.
Я буду гнить, разлагаться, каков декаданс!, впоследствии уже рихтуя заполненные убористыми буквами странички, как-то раз не удержусь и вцеплюсь в тебя фотографическим неморгающим глазным яблоком, и скрещу пальцы за спиной: тот ли это Дантес, мой ли это Дантес?…
Ты обопрешься о буфетно-кухонную стойку в самолете, и скажешь мне величайшую фразу свою, фразу всех времен и народов, которую ставить бы эпиграфами, которую ставить бы в резюме и под портреты, которая характеризует тебя всего всецело. Ты скажешь (слово в слово):
– Я на таких каторгах вкалывал за бесплатно, что эта работа для меня – тьфу!
И на «тьфу!» притворно сплюнешь в сторону.
В новой эстафете куда-то за экватор, в острова, ты скажешь, что сделал Алоизе, своей жене, великолепный подарок – стащил из магазина бытовой техники дорогущий пылесос. Такая техника призвана делать квартиру стерильной зоной – все на благо вашему маленькому ребенку. И это тоже будет мой товарищ старшина Монсьер Бортпроводникъ Дантес, продавец часов и мобильных телефонов, пассажир электрички, вор пылесосов.
А еще есть железнодорожные колокольчики. Они звенят на переездах, пока красноглазые полосатые шлагбаумы-флегматики предотвращают столкновение. Я не имею права сломаться. Я должна работать. Когда Б. спрашивает меня, какой смысл резать по живому, под микроскопом искать сердцевину, какую угодно, не заслуживающую, гадкую, но искать. Когда Дантес, воспетый тысячью стихов, никогда не видящий сам себя таким, каким вижу его я, в неработающем лифте назовет меня самой жестокой в мире. Даже тогда у меня останется лишь право продолжать держать переезд. Они так красивы, бог мой, это выносит мне мозг, о черт! Мой муж будет любить зимнюю музыку, не осознавая, что она – зимняя, что она – суть северное сияние и полярные ночи. Дантес будет негодовать на банкомат и курить в тамбуре, пока я поэтизирую его нищету, дитя электричек, дитя достоевщины!… Какие они крутые, о черт. И как бы мне, ничтожеству этакому, всего-то поярче выразить их своим ограниченным словарем. Раздосадованная, не поспеваю сама за собой, когда мысль несется со скоростью звука, когда мысль несется с обрыва прямо в морскую пучину, я плетусь за ней клубами дорожной пыли – так медленно удается подобрать слова, сделать их более-менее удобными для чтения, опять же, в меру своих способностей, а потом еще печатать.