То было уже на самом закате. Как-то раз, очередной, миллионный по счету раз, мы зависли с Дантесом в какой-то командировке, сидели на скамейке под пальмами, песок на береговой линии скрипел под ногами. Тогда И., задумчиво глядя на море (он впервые увидел море при мне, разумеется. Я же так и не увидела Аякса в море, о черт), сказал, что в детстве ездил с родителями в пустыню Каракумы. И перевел. «Кара – черный, кум – песок», – поведал мне Дантес. А я думала, Боженька, домой, скорее домой, поскорее бы домой. Не на улицы имени Ротшильда, как всем было выгодно фантазировать, обеляясь, а именно домой. Оттуда, кажется, это было на Бали, я срочно телеграфировала Алоизе, чтобы та держала своего мужа подальше от меня. И больше мы с Дантесом никогда не встречались.
То было уже на самом закате. Относя очередной больничный лист, выписав новые очки, в которых снова было видно все предельно четко – старые не справлялись с этой задачей, нужны были линзы помощнее, опустив забрало новых усиленных диоптрий, стекло потолще, я вошла в службу бортпроводников. Поднялась на лифте на шестой этаж, зашла к врачу, дабы вручить больничный и получить допуск на полеты.
Врач попросил меня поставить роспись в какой-то их таблице. Он произнес: «А здесь будьте добры, поставьте свою…», и я закончила предложение за него: «Сигнатуру!»
Его это удивило и позабавило. Он сказал, что по-французски слово звучит как «сигнатюр», а я воззвала к латинским истокам и уперлась в то, что все медики когда-то изучали латынь. Таким разговором мы и докатились до моего тайного писательского труда, и врач попросил меня упомянуть в «X-Avia» авиационную медицинскую службу. Я пообещала ему написать об этом, но забыла узнать его имя. Но то было уже на закате.
Обман лопнул мыльным пузырем в кабинете предполетного медицинского осмотра. Раз уж теперь я заменяла Клео (ибо, как выяснилось, всегда ею и была), то мне необходимо было побольше разузнать деталей из жизни инфернальной стюардессы. Теперь я то и дело оглядывалась во все зеркала, на свои золотые пуговицы синего пальто, солнечными бликами отражавшиеся в стеклах лифта; теперь я то и дело оглядывалась на незнакомых людей в форме, улыбающихся мне в коридорах, холлах и брифинговых: «Привет, Клео». И все это время я думала, скорее бы вернуться домой, только бы не закашлять при них здесь, только не при враче.
Клео в островах. Пхукет в Индийском океане, Андаманское море. Один коллега, высоченный и худой, как телеграфный столб, даже выше и худее Дантеса, рассказывает про город Анадырь (табличка: «Прежде, чем покинуть столовую, убедитесь в отсутствии белого медведя!»). Там же, в островах, в пятизвездочных отелях под пятью звездами Южного Креста, я прочитаю вслух на немецком языке предупреждение не заплывать слишком далеко, и этот телеграфный столб, скажет, что я изменила его представление о немецком, и попросит почитать ему вслух на немецком еще, еще чуть-чуть, хоть один абзац, последний абзац, пожалуйста, Клео, почитай мне еще на немецком! Там же, в островах, небывалой силы привычкой из меня вырвется: «Монсьер Бортпроводникъ!», и мой новый коллега так наивно вырулит диалог: «Давай просто «сэр Бортпроводник», м?» И никто слыхом ни слыхивал ни о каких амурных перипетиях. Действительно, что это за Монсьер Бортпроводникъ такой?
Монсьера уже и в самом деле нигде не видно. За пару дней до финала я, детектив-инкогнито, очнувшийся от амнезии, копаюсь во врачебных таблицах, пытаясь отыскать свое полное имя. Она ведь говорила, что училась в Праге, верно? Я ищу, бегаю по списку вверх-вниз, и, наконец, нахожу. Шестьсот сорок пятым номером в таблице бортпроводников шестьсот шестьдесят шестого отделения авиакомпании «Schmerz und Angst» я нахожу саму себя. Там так и написано: «Kleo Nuselska, stevardka»41.
Так вот какая у меня, оказывается, фамилия! Повинуясь неугомонному любопытству, я пытаюсь найти в этом же списке Монсьера И., но его нет. Е.И. здесь попросту не существует. Тогда я смотрю в графу, где все оставляют «сигнатюры», и старательно высматриваю знакомую роспись. О чудо! – и ее тоже нахожу. В круге росчеркнутая «И…» стоит напротив следующих данных: «Dantes Nuselsky, stevard»42.
Брат и сестра? Муж и жена? Кем мы, получается, приходимся друг другу? Почему у нас одинаковые фамилии? Почему документы написаны на чешском, хотя мы живем в Большом Городе Моцарта, в городе, где заглавная буква «З» означает соль – при чем здесь эти пражские стеварды и стевардки?
И тут случается страшное. Но предсказуемое. Вскипевшая в горле кровь рвется вон, наружу, и с углов губ стекает прямо на списки фамилий. Стыд и смерть. Правой ладонью закрывая рот, левой я рыщу по непривычно высоким карманам форменного пиджака, в надежде достать носовой платок. И долго-долго кашляю. Со всеми сопутствующими декорациями: захлебываясь, трясясь, согнувшись напополам, я кашляю, и не могу остановиться.