Курт же был счастлив. Дорвавшись до машины, он привычно вжал педаль в пол и не притормаживал до самого дома, пользуясь полной свободой ночной автострады. Вся разница заключалась лишь в том, что верх кабриолета был поднят, и ветер не развевал его длинные, вьющиеся волосы, и мы могли свободно разговаривать, не перекрикивая вой мотора.
Я уже знал, что «Ягуар» ревет не просто так и не из-за дефектов конструкции, нет, он мог работать абсолютно бесшумно, если требовалось хозяину. Проблема «Ягуара» состояла в том, что ездить хозяин любил эффектно и быстро, а от мигалки и сирены отказался наотрез. Этот рев, эти взвизги резины по асфальту и были его сиреной; слыша их, прохожие бросались в рассыпную, и машины попроще стремились уступить полосу, и автомобили на перекрестках замирали, презирая загоревшийся зеленый. Это была визитная карточка Мак-Феникса, ее узнавали повсюду и принимали меры по сохранению собственной безопасности.
Лишь добравшись до Стоун-хауса, я понял, как скучал по дому, по запущенному саду, по морю, по изрезанным скалам и волнам, бьющим о крутой берег. Скучал и стремился сюда всем сердцем, и самому себе боялся признаться в том, что теперь это и мой дом, хочу я того или нет.
Оставив Курта возиться с машиной, я прошел в холл, и светильники привычно подчинились моему голосу, и вынырнувший откуда-то Тим был сердечно рад меня видеть, жестом приглашая в гостиную. Я дружески пожал лакею и охраннику руку, попросил подобрать мне книжку на ночь и сразу прошел к растопленному в гостиной камину, протягивая руки: ветер шел с моря, и я успел продрогнуть, пока выбирался из машины.
Спустя бесконечно долгую минуту я понял, что в гостиной сидит незнакомый мне человек.
Красивый блондин с правильными чертами лица, чуть более тонкими, чем требует классика, отложил газету, которой развлекал себя на сон грядущий, и встал, с полупоклоном приветствуя меня. На нем был строгий светлый костюм, весьма эффектно подчеркивающий прекрасную фигуру; незнакомец при среднем росте отличался столь гармоничным сложением, что меня охватило краткое, но бесконтрольное чувство черной зависти.
В целом, он походил на киногероя; его образ был где-то между любовником и брутальным спасителем мира, в той невозможной точке стыковки характеров, что во все времена сводила с ума женщин всех возрастов.
Вновь усевшись в кресло, он смотрел на меня спокойно, чуть отрешенно; в свете камина незнакомец походил на рыцаря; я подумал, что если затемнить ему волосы и брови, он станет похож на Тристана из фильма…
На кого, черт возьми? На Тристана?
Блондин вынул из внутреннего кармана старинную брутальную трубку и покачал головой:
– И долго ты намерен на меня пялиться, д.м.? Смотри, я ведь нафантазирую черт знает что, потом не отвертишься!
– Ну, парень, ты даешь! – искренне восхитился я. – Вот дьявол!
– Привет, Роб! – Мак-Феникс стремительно ворвался в гостиную и стиснул руку Роберта.
– Во что вы меня превратили?! – С плаксивым упреком, возвращавшим образ прежнего Харли, возопил Роб, кидаясь другу на грудь. – Вон, д.м. пять минут пытался признать! Кому я такой нужен, Курт, какого черта!
– Да ладно тебе, – урезонил я, – выглядишь ты просто отлично!
– Как последний кретин! Как отличный последний кретин, душа моя! Но для тебя, рыбка, я готов побыть даже кретином. Тебе правда нравится, д.м.? Бля, Курт, больно же! Руку сломаешь!
– Конечно, – холодно согласился Мак-Феникс. – И вырву язык. Слишком много болтаешь. Как здоровье, Роб?
– Да было вполне себе, пока ты не приперся с рукопожатием! – Роберт кое-как освободился из объятий лорда и отошел в сторонку, баюкая ладонь.– Сидел вот себе, курил. Газетку читал.
– И что пишут?
– А, да как обычно. Чихвостят нас на все лады. Но ты теряешь популярность, милый. Что, Эдвардс подпалил пару хвостов? Поутихли, саранча бумажная. Красивую версию сработали, гады, мол, погибла художница во цвете лет, а влюбленный в нее писатель пошел да и утопился с горя. Каково? Слезу прошибает! Книга Коннерта с иллюстрациями Даньер разошлась в считанные дни, а нам ни фунта за раскрутку!
– Давай без пошлых шуток.
– Нет, ну где справедливость, Патерсон? Ну, ты ж свидетель: сам спрашивает, а потом ругается. Я тут истосковался без общения: костюм дерьмо, ни тусы, ни мальчиков! Ждал вас как спасителей, а он… Э! – Харли махнул рукой; в его исполнении простой жест сделался вдруг скабрезным до отвращения. – Знаешь, друг мой, когда ты становишься плохим, это очень страшно. Но когда ты пытаешься быть хорошим, я заикаюсь от ужаса.
Курт не выдержал и расхохотался, вновь обнимая Роба.
Тот облапил милорда обеими руками, явно борясь с желанием ущипнуть Мак-Феникса за ягодицу. Потом изрек, привычно растягивая гласные:
– Все-таки вы оба приидуурки бестолкооовые! Ой, Тимчик! – это уже Питерсу, вошедшему с подносом. – Миленький, да что же ты с чайком-то? Нам бы водочки!
Тим только глянул, молча, исподлобья, и Харли разом присмирел:
