Я не знал, что и думать. Я в принципе ничего не знал о леди Тайлер, а о звонке Слайту не могло быть и речи.
В первый же вечер Мак-Феникс отвел меня в сторону и ровным голосом попросил никуда не звонить. Не прыгать по скалам с телефоном в руке, не подбрасывать его в воздух, посылая смс-ки, не ездить по делам в Кингсайд, короче, отказаться от попыток связаться со Слайтом сразу и бесповоротно.
– Пойми, Джеймс, Роберт не прячется. Он тоже проходит курс терапии под присмотром Тима и по этой причине не может ничего такого натворить. Я оставил инспектору все нити, так что не ломай игры. Мне, видишь ли, любопытно, догадается ли Слайт, в чем тут дело, я даже заключил пари. Не мешай мне, Джеймс!
Я не мешал. И не потому, что на карту было поставлено мое морское путешествие и дружба с милордом. Я вообще старался не попадаться ему на глаза и больше общался с Тимом.
Питерс занимался тем, что возводил теплицу вокруг ненаглядных розовых кустов, копался в земле, утеплял корни мхом и самозабвенно расчищал новый участок сада, готовя землю под весенние посадки. Судя по всему, приезд Роба Харли и его капризное общество помешали садоводческим планам Тима, и теперь он спешно наверстывал упущенное время.
Я одевался потеплее, брал чай с коньяком в термосе, книгу и привычно устраивался в беседке. Я все лучше понимал лакея, с полувзгляда, с полужеста, меня потрясала его способность даже в жестах быть насмешливым и ироничным. Я искренне жалел, что неясная мне беда лишила Тима речи, а меня великолепного собеседника, умеющего выражать свои мысли кратко и емко. Возможно, все эти достоинства Тима были лишь моей фантазией, моей интерпретацией его ужимок, а на деле мысли его были отвратительно банальны, но я снова и снова искал его общества, чтобы насладиться безмолвной беседой то ли с собой, то ли с немым лакеем.
Впрочем, вряд ли Тим был лакеем. В эту странную во всех отношениях неделю в Стоун-хаусе многое в моем представлении об окружающем мире перевернулось с ног на голову. Так и Тим Питерс перестал быть слугой Мак-Феникса, вдруг превратившись в равного среди равных. Вместе с нами он садился за стол, принимал молчаливое участие в каминных беседах, как мы называли вечерние посиделки, даже играл в шахматы, легко обставляя Харли, пока мы с Куртом ломали копья на черно-белых полях. Но чаще я видел его с книгой. Читал Тим много и, как казалось на первый взгляд, бессистемно. Но зная характер охранника, я предполагал некую абстрактную цель, во имя которой поглощалось немыслимое количество литературы, просто цель эта нам, сирым и убогим, была неведома.
Курт и Роберт могли часами сидеть в креслах у камина, курить, изредка перебрасываясь ленивым словом, как правило, отвечавшим на мысли соседа. Курт листал свои справочники и делал записи, Роб всецело отдавался ленивой дреме; им не было нужды разговаривать вслух: все давно уже было обговорено, обсуждено, и можно было просто помолчать в присутствии друга.
Они умели молчать друг с другом, как никто.
Лучше них молчал только Тим Питерс.
В тот день, буквально перед самым отплытием, когда я решился побеспокоить Курта дурацким вопросом о дурацкой морской болезни, милорд как раз укатил в город, без предупреждения и прихватив с собой Тима. Роберт развлекался как мог: пользуясь отсутствием молчаливого «Цербера», он отыскал бутылку виски и с упоением нажирался, наверстывая упущенное.
Когда я постучал в его спальню, он был недостаточно пьян, чтобы упасть лицом в подушки и уснуть, но возмутительно нетрезв, чтобы контролировать слова и поступки. После долгого воздержания его повело буквально с пары стаканов.
Он обрадовался мне, пригласил войти, выудил из бара второй стакан и наполнил до краев.
– Я совсем забыл про тебя, д.м., видишь, нажираюсь, как заправский алкаш, в одиночестве! Но мы это поправим, зайчонок, мы с тобой выпьем на брудершафт и поцелуемся, обязательно поцелуемся в губы, и станем друзьями навек!
Я проигнорировал идею с брудершафтом и спросил про лекарство от морской болезни, будто не было для меня ничего важнее данной неромантичной проблемы. Роберт замысловато выругался и замахал на меня руками, словно я был наглой назойливой мошкой:
– Патерсон, с таким занудством нужно заниматься муштрой на плацу! Черт возьми, Джеймс, не уподобляйся Дону, будь лапочкой!
Я отнял у него бутылку с остатками спиртного:
– Смотри, Роб, Питерс нянчиться с тобой не будет, даст по губам, так еще две недели к спиртному не притронешься.
– Ой, ну вот только не запугивай, д.м.! Какого хуя напомнил о Тиме, я был почти счастлив, почти забыл! Э… Знаешь, психиатр хренов, когда я сам себя выписал из этой скучной больницы и явился сюда, в тот же вечер напился до чертиков на побережье. Тим меня отыскал и так обработал, что я день пролежал пластом. Вот только по нужде ходил, честно, губы были в кровь и синяки с ладонь. Тим, когда хочет, бывает крайне убедителен, добавки я не потребовал.
Харли пьяно икнул, невольно коснулся пальцами губ и, внезапно подавшись вперед, схватил меня за руки:
