– Я не могу уйти с ним в море, Джеймс! Все так запуталось, но он не зовет! Никогда не зовет, в море он один. Совсем один, всегда! Ты присматривай за ним, слышишь? Поклянись мне, д.м., что присмотришь и не дашь заскучать, и натворить глупостей не дашь, я каждый раз подыхаю от беспокойства, когда он там, над пучиной в эти проклятые сентябрьские дни!
Он отпустил меня и подхватил мой стакан, осушив его одним махом. Потом швырнул о стену, разбивая вдребезги, сел на пол и спрятал перекошенное лицо в ладонях.
– Эге, Роб! – воскликнул я, опускаясь перед ним на колени и пытаясь встряхнуть. – Тебе и впрямь нельзя пить, ты же бредишь, парень! Если ты допьешься до горячки, Тим побьет и меня, а мне совсем не хочется сражаться с Питерсом.
Харли вдруг разрыдался, уткнувшись в мое плечо.
Я растерялся, не зная толком, как себя вести; я почему-то до сих пор не задумывался над тем, как следует гасить истерики гомосексуалов, знаком был с истерикой женской, с истерикой мужской, но вот промежуточный вариант как-то пропустил. Харли била мелкая противная дрожь, он задыхался от всхлипов, метался и колотил кулаком мне в плечо. Я обнял его, неловко гладя по спине, решившись, зашептал какой-то ничего не значащий вздор, точно баюкал маленького ребенка, а он, сорвавшись, все не мог успокоиться, но, наконец, выплакал весь свой хмель, выплеснул все напряжение, все тайное подспудное страдание и, опустошенный, затих в моих объятьях. Только тогда я его отпустил и сел рядом, крепко держа за руку. Пальцы художника были влажные и все еще дрожали.
– Не бойся, Роб, я присмотрю за ним, обещаю.
– Хороший ты парень, Джеймс, – прошептал измученный Харли, опуская голову мне на плечо. – Правда, хороший. Какого хуя ты влез во все это? Хотя кто тебя спрашивал, да? Ты ведь два года в этой уродской игре…
– О чем ты, Роб?
– Да так. Думаешь, я из-за Тома сорвался? Ну, тогда, с героином? Нет, мой зайка, мне на Тома плевать, Том получил по заслугам. Да и Соф, если подумать, тоже… Но я вложил в нее столько души, столько себя вложил, Патерсон, у меня до сих пор словно вакуум внутри. Курт ведь не сразу заметил, да куда там, в дискотечном угаре, а я это увидел, правда, я же ее рисовал! Соф была очень похожа на Сандру, просто клон, реинкарнация. Такая же стерва и шлюха. Думаешь, я любил Софи?
– Нет, Роб, не думаю. Но если речь о любви… Расскажи мне о своем принце. Кто он?
– Зачем тебе, Джеймс? – против воли он улыбнулся, нежно, с затаенной горечью. – Это такая грустная сказка… Печаль залила королевство, и пропахший полынью ветер несет песнь о счастье, схороненном заживо. Настоящая готика, и Шекспир отдыхает! Принц живет в заколдованном замке, и его сторожит дракон. Жизнь идет, принц чахнет и умирает от горя, а дракон требует новых жертв, новых подношений… предательств…
– И ты предаешь, да, Роберт?
Он судорожно втянул в себя воздух и отчаянно кивнул:
– Предаю, да, Джеймс. У каждого ведь свои серебряники.
– А Курт?
– Он знает. Он многое прощает, мой Курт. И он знает, он всегда все знает…
– И кто убийца – тоже знает?
Харли невесело рассмеялся:
– Джеймс, ты просто невыносим. Я не настолько пьян, чтобы так запросто болтать об убийствах. Нет, д.м., я промолчу. А может, все же выпьем на брудершафт? Я так настроился на поцелуй, я буду очень нежен.
– Роб, оно тебе надо? – Я неловко пригладил его встрепанные волосы.
– Конечно, надо, Джеймс! Ну, посуди: Тим врежет мне за пьянку, Курт – за тебя. Я умру, и всем станет легче. Может, они сбросят меня в море со скалы, будет так романтично!
– Вот ведь дурачина бестолковый! – Фыркнул я, убирая руку со своего бедра, руку весьма прыткую и настойчивую. – Какой дивный способ самоубийства! А кто, скажи на милость, вызволит принца из плена?
Оживившийся было Харли тотчас снова опустил плечи и прикусил губу.
– Роберт, – тихо и весомо сказал я художнику, – уймись. Просто прими как аксиому, что между нами ничего не будет, ни поцелуев, ни секса, потому что это не нужно ни тебе, ни мне.
– Скажи, Джеймс… Курт тебя очень обидел… тогда? – Роб подтянул к себе коленки и положил на них подбородок, смотря в окно уставшими печальными глазами. – Тебе было очень больно?
Я скривился и покачал головой:
– Вот это, парень, тебя совсем не касается. Но я рад, что ты следишь за развитием наших отношений.
– Значит, да… не можешь простить.
– Роберт, я не намерен обсуждать это с тобой!
– Знаешь, какое у него было лицо после первой вашей встречи? А знаешь, что с ним творилось, когда ты сбежал?
– А знаешь, – тихо и яростно прошептал я, невольно сжимая кулаки – как я выглядел в то утро? Что чувствовал, знаешь?
