– А вот об этом забудь, Джеймс Патерсон. Сегодня я раскрылся, поверил тебе, как последний дурак, и пропустил удар. Я не знаю, зачем ты это сделал, зачем… так подло… но этот поцелуй, эту ложь я тебе еще припомню.
Вот тут я понял, что все прежние страхи были ничем, то, что я испытал, нахлынувшее ледяным валом, накрывшее с головой, было самым настоящим ужасом. Не гипотетическая месть, а утрата его доверия и эта прорвавшаяся боль, Господи, я ведь сказал ему, что дело не в Мери, что я хочу быть с ним, и он открылся, а потом… Так подло! Я даже забыл на миг про свой праведный гнев, про рыцарские побуждения, про гордость свою чертову, я быстро шагнул к нему и встал рядом, плечом к плечу, на самом обрыве, хотя колени мои подгибались и ноги были, точно ватой набитые.
– Курт, прости меня.
– Уйди.
– Курт, прости меня, – настойчиво повторил я. – Я не хотел тебя обидеть, прости.
– Джеймс, – я заметил, как он сжал кулаки, вонзая ногти в ладони, – мы ведь не первый день знакомы. Ты хотел меня обидеть. Отомстить мне хотел. Отомстил, отлично, теперь вали.
Я осторожно придвинулся еще ближе, взял его руку и попытался разжать кулак. Он ее выдернул и отступил на шаг:
– Уйди, Патерсон, – зло зашипел он. – Я не звал тебя, я хотел побыть один. Уйди.
– Никуда я не уйду, и не рассчитывай. Хватит изображать оскорбленную невинность, Мак-Феникс, я прав, и ты это знаешь. Я тебе не мстил. То, что ты творишь, не поддается описанию, не поддается даже пониманию, Курт, остановись в своей чертовой мести!
– Тогда уйду я, – он вновь увернулся от моей попытки его обнять, зашагал к машине, на полпути обернулся: – Да подавись ты своей сраной правотой! Это моя жизнь, слышишь? Хорошая или плохая, но моя! И с ней я делаю, что хочу! А вот сейчас, Патерсон, я просто не хочу тебя видеть.
Точно в ответ на призыв налетел настоящий шквал, и луна тотчас скрылась за плотным облаком, и мир погрузился во тьму, и в этой тьме я снова оказался на кромке, на самом краю обрыва и с замиранием готового разорваться сердца услышал, как из-под моей ноги посыпались мелкие камушки.
– Курт, – очень тихо, точно от звуковых колебаний моего голоса мог произойти обвал, как сход лавины в горах, позвал я наудачу.
– Стой, где стоишь, не шевелись, – так же тихо приказал он из темноты.
– Курт! – снова позвал я с ноткой истерики, сдерживаемой лишь титаническим усилием воли.
В ответ раздался урчащий звук заведенного мотора, и свет фар осветил меня, указал мне путь к спасению. Следуя за ним, как за протянутой рукой, я сделал несколько торопливых шагов от края, вздохнул с облегчением, нашел в себе силы стереть со лба пот. Устало опустился на холодную жухлую траву. И в тот же миг «Ягуар» взревел, взрывая тишину, машина дернулась, быстро поехала назад, потом резко развернулась; Мак-Феникс вдавил педаль газа, и раскосые фары «Ягуара», мигнув на прощанье, исчезли за дальней рощей.
Я остался один. В полной темноте. В незнакомом поле. На высоком берегу неизвестной реки.
Я не закричал, не побежал следом, пока еще видел собственно след. Я только постарался запомнить, где этот чертов обрыв, чтоб не теряться, когда определюсь, чего мне больше хочется: отползти как можно дальше или прыгнуть, чтобы хоть как-то справиться с поселившейся в сердце острой болью.
Ну вот, – сказал я сам себе, зло стирая невольные слезы. – Поздравляю тебя, Патерсон. Вот все и кончилось. Тебе хотелось вырваться из кабалы, теперь ты полностью свободен! Ты сумел так его довести, что он тебя бросил. Ты просто врач, Джеймс Патерсон, завтра о тебе напишут в газетах, что ты умер от разрыва сердца, а ему подыщут новую жертву, и можно будет начать издеваться с нуля. Ты просто врач, ты даже не друг, потому что друзей Мак-Феникс в беде не бросает. А ведь только сегодня… Вспомни, раз уж все равно плачешь, как вы сегодня целовались, и тихое, ясное счастье на его лице, как он доверился тебе, как признался, что тоже хочет отношений, и где это все теперь? Что тебя окружает, Джеймс Патерсон? Вот эта темень, что это? Это его душа или твоя собственная? И кто, черт возьми, из вас двоих все разрушает своими руками?
Я так отчетливо видел бутылку шампанского, разбитую вдребезги о мраморный пол, осколки, искристое вино возможных отношений, какая шикарная, впечатляющая иллюстрация, Курт, какого же черта мы творим, Курт! Ведь я тебя люблю. Ведь я тебе небезразличен. По-настоящему обидеть может только очень близкий человек, а я обидел тебя, не оскорбил, не задел, именно обидел всерьез, до кровавых отметин на ладонях!
Господи!
Снова подул ветер, и я подумал, что вот так и начинают верить в сверхъестественное, потому что из-за тучи немедленно показалась луна, и сразу стало легче дышать. На самом деле, это было очень, невероятно красиво: обрыв, луна, река. Косматые седые тучи на угольном небе, редкие звезды…
