– Нет, не скажи, – он притянул меня к себе и жарко зашептал на ухо, едва касаясь губами кожи: – А секс будет жестким, Джеймс Патерсон, тебе ведь понравилось тогда, ты, может, сам не знал, что тебе это нравится.
– Не знал! – Голос сорвался, сбился, я с трудом перевел дыхание, но, сдавшись, прижался к нему вплотную. – С остальным тоже разберемся, отношения, не отношения, А и В, не парься, милорд. И прости ты мне ту дурацкую смс-ку. Я просто очень скучал по тебе, правда!
– Я тоже по тебе скучал, – улыбнулся Мак-Феникс, а потом поцеловал меня, точно скреплял контракт печатью.
– Я тебе нужен, Мак-Феникс, ты сам мне написал, никто не заставлял, я всегда буду нужен, смирись и не бойся. Если когда-нибудь станет иначе, я тебя просто убью!
– Договорились. Все, все, Джеймс. Я сейчас уеду. Ты останешься здесь, а я уеду. Мне еще играть, не знаю, как я все это осилю, но я хотя бы помню, что должен. Велли прав, как всегда. Если я сорвусь и останусь с тобой, мне вообще все будет по фигу. Так что… Я переоденусь и приведу себя в порядок. Дома. А потом мы пообедаем, хорошо? Приглашаю в ресторан, будем отмечать твое назначение. Нам есть что отметить, ты не находишь?
Я уступил ему ванную. В конце концов, я был радушным хозяином, а ему предстояло ехать к себе на Беркли-стрит. Я ограничился спальней и полотенцем. И воспоминанием о его горьких губах, и об отлетающих пуговицах, и о жарком теле под моими руками, отвечающем судорогой на каждое прикосновение.
***
Обедали мы в любимом ресторане Курта, где у лорда был постоянный столик в укромной нише и проверенный состав официантов. «Как обычно!» – говорил Курт, делая заказ, и нам моментально уставляли стол холодными закусками, за которыми мы коротали время в ожидании супа.
На этот раз я нарушил традицию, потребовал меню и к постоянному набору заказал несколько блюд на удачу, из чистого упрямства и от переполнявшего меня звонкого счастья. Курт не препятствовал, он улыбался так, что у меня начиналась аритмия, я в жизни не видел у него такой спокойной и светлой улыбки, и, вторя мне, вместо бокала воды он заказал шампанское.
– Курт, не дури! Ты за рулем, пожалуйста, держи себя в руках!
– Брось, Джеймс, я и так как пьяный!
Мы глядели друг другу в глаза, и наши руки соприкасались над столом, и наши ноги стремились соединиться коленями под столом. Смотрелись мы так, как, согласно моей легенде, смотреться не должны были ни в коем случае.
Я сидел и повторял как заклинание, что не люблю его. Что не люблю его до такой степени, что впору сойти с ума от равнодушия. Что все, что я делаю сейчас, продиктовано единственной целью: сделать его хоть капельку счастливее. Я видел, что у меня получается, я это видел, и у меня перехватывало горло от нежности.
Я внушал себе, что все еще свободен, и в любое время могу остановиться, что это просто наваждение, бред, наркотическая ломка, а сам рассказывал, как я скучал, как прятал в сейф мобильник, чтоб не звонить ему и не слать поминутно смс, но все равно сорвался.
А он признался в ответ, что смог сосредоточиться на деле лишь тогда, когда дал себе слово позвонить мне вечером. Но облегчения звонок не принес, поскольку я сказал, что не жду, но так было даже лучше, обида на подобную несправедливость помогла ему собраться. Вот если б я проговорился, что скучаю, в клубе его не удержали бы никакие доводы.
Мы пили за здоровье друг друга, пили за будущее, пили за «Тристан» и мое новое назначение, и шампанское вполне соответствовало нашему настроению.
Курт наставлял меня, как следует вести себя в первый день в клубе, говорил, что меня ждет последнее испытание, и главное – собраться с духом и пройти, просто пройти, сделать хотя бы шаг… Он возвращал меня с небес на землю, напоминая о незаконченной партии и о том, сколь многому мне предстоит научиться.
Мы успели дойти до десерта, когда чудный вечер был омрачен, а затем и испорчен окончательно. Видимо, жизнь на грани взрыва, на грани вечной ссоры и была нашим чистилищем на земле, нашим маленьким адом на двоих, дикая ненависть пополам с неистовой любовью плюс бесконечное стремленье причинять друг другу боль и испытывать от этого наслаждение.
Как признал однажды Мак-Феникс: «Я все не пойму, Патерсон, кто ты, садист или мазохист? И кто, в таком случае, я?»
Все пошло с того, что я вспомнил высказывание Мери о «Тристане» и о том, что отпуск мне дадут нескоро.
Я рассказал Курту, что она звонила, это уже было бестактностью в такой вечер, и напоминание о моей невесте моментально испортило ему настроение. По обыкновению, он попытался проигнорировать Мериен Страйт и перевести разговор, но я проявил упорство, свернул его с наметившейся темы и ткнул носом в незатейливый факт:
– Мери хотела встретиться с тобой и извиниться, Курт.
Он пожал плечами:
– За что? Если за фотографии, то мы квиты.
– Как?
Он все еще досадливо морщился и крутил в руках бокал с недопитым шампанским, и потому не сразу среагировал на мой взгляд, мгновенно потяжелевший, на мой вопрос, выскочивший сродни лезвию пружинного ножа.
– Как ты сказал, Мак-Феникс? Фотографии? Так это твоих рук дело!
