Я начал понимать стремление Мак-Феникса оплачивать долги, хорошие или плохие, и отвечать ударом на удар. Этого требовала не только самая его природа, кровь горца, кровь шотландского вождя, но и негласные правила его жизни, его работы: хорошая игра ждала полностью закрытых счетов. До тех пор, пока самый последний, самый ничтожный счет не закрыт, игра продолжалась. Увы, я слишком поздно осознал, что Мериен попала в этот список должников, и снова распечатал закрытый было счет. Я не помог любимой женщине и собственную жизнь разворотил ко всем чертям. Кем же я был теперь для милорда? Подлецом, сыгравшим на его чувствах, чтобы ударить больнее? Все не так, Курт, не поэтому, не за этим, но как мне теперь объяснить?
В первый же день я подрался с Харли. Пишу схематично, потому что устал до кругов перед глазами и нет сил разбирать его и мои внутренние предпосылки к подобному беспределу.
Этот идиот сам приперся ко мне, в мой новый, с иголочки кабинет, где я толком не разложил даже сваленные в кучу книги, и потребовал отчета. Что такого я сотворил с его другом, орал Роб, какого черта происходит, отчего Мак-Феникс, после Швейцарии ну точь-в-точь человек, опять ходит с каменной рожей и отвечает «да, нет, отстань!»?
Он так юродствовал, что я не сдержался и выдал про фотографии, про мою Мери и про то, где я видел автора столь жестокой шутки.
Харли довольно расхохотался:
– Сработали фотки, да? Она сказала, во всех газетах, первые полосы? И она вся из себя страдает? Да я гений!
– Так это ты?!
– Так это я! Нет, без Мак-Феникса не обошлось, его идея, его расчет, но сыграно-то мной! Актеры, постановка сцены, реквизит! Курт, он по мелочи рук не пачкает, король, ебаться раком, а я вот небрезгливый парень, я говорил тебе: я ненавижу эту тварь…
И я его ударил. Ногой. По яйцам. Со всей своей нерастраченной дури.
Роб скорчился, хватая воздух, я снова занес ногу для удара, но он оклемался раньше и дернул меня, ухватившись за ботинок; подраться он был явно не дурак, я рухнул на пол, злющий Роб накатился сверху, вломил мне под дых, я ткнул его в челюсть.
Когда в кабинет вошел Мак-Феникс, мы поднимались с пола, тяжело дыша после первого раунда и готовясь сцепиться по-новой. Курт выругался и без колебаний влез между нами.
– Роб! – крикнул он Харли и надавал ему по щекам. – Ты с ума сошел!
Харли вырывался и орал, что сейчас меня уроет, тогда Мак-Феникс впечатал его в стену и, к моему ужасу и выжигающей мозг ревности, поцеловал в губы, жестко, всерьез. Роб тормозил еще полминуты и рвался ко мне, но вскоре перестал тупить и впился в Курта, лапая его за задницу и энергично орудуя языком.
Я стоял и смотрел на этот непристойный кошмар, и внутри у меня все рвалось в клочья, я точно окаменел, я хотел уйти из кабинета, спастись бегством, я готов был убить их обоих, но не мог шевельнуться, даже глаза закрыть, все смотрел, как проклятый, оторваться не мог. Это было больно, словно мне вскрывали грудную клетку ритуальным ножом, и горячая кровь подступала к горлу, я захлебывался мысленным криком, и гневом, и смертельной обидой, безнадежно пытаясь хоть как-то вздохнуть, выжить. Хоть как-то не смотреть. Изнасиловав когда-то мое тело, Курт Мак-Феникс насиловал теперь мою душу.
Наконец, пытка кончилась. Курт мягко отстранился от Харли и ровным голосом спросил:
– Успокоился?
Харли неохотно кивнул и скорчил жалобную рожу, он явно был не прочь продолжить лечение, тем более у меня на глазах. Курт усмехнулся и коснулся губами ссадины на скуле лучшего друга, провел языком по ранке и слегка подул. Роб довольно осклабился.
– А еще он мне яйца отбил! – наябедничал он. – Болят очень, Мак, поцелуй и там!
– Ах, тебе мало, сука? – Я снова бросился на него с кулаками, но Курт перехватил меня и крикнул Робу, чтобы проваливал, пока Дон его с разбитой рожей не засек. Роберт хмыкнул и скрылся за дверью.
– Теперь ты, – устало сказал Мак-Феникс, крепко сжимая меня в объятьях.
– Меня ты тоже поцелуешь? – меня уже просто трясло от бешенства и ревности, от пережитого унижения, я и Курту готов был яйца отбить, придушить его, кастрировать, но лорд лишь смотрел с убивающим любую ярость равнодушием. И я остыл. Я вспомнил, кто я теперь и где нахожусь, что ж, лучше поздно, чем никогда.
– Ничего умнее не придумал? Задолби уже в свою башку, осознай, на что подписался: это работа. Работа! И дрался ты со своим пациентом, доктор Патерсон. Все личное оставляй за дверью, о’кей? Давай, причешись, заправь рубашку и идем. Нас Дон дожидается, а я растаскиваю по углам двух идиотов.
Вечером, когда я чуть живой от усталости вывалился из клуба в объятья Пэлл-Мэлл, Курт ждал меня у выхода. Без лишних слов, не слушая протестов, он запихал меня в «Ягуар» и повез на Беркли-стрит.
– Ты выжат как лимон, Джеймс Патерсон, а дома тебя никто не ждет. Все, не ломайся, поужинаем и обсудим ситуацию на сон грядущий.
