– Ага, вижу, док. Не спрашиваю. Но лучше бы вам вернуть исходный беспорядок. В прежнем бардаке вы были, как ни странно, счастливее.
Пауза.
– Док?
– Да, Велли.
– Ты бы сказал ему правду, что ли.
– О чем?
– О любви. Мне кажется, ему не хватает любви. Не чьей-нибудь, именно твоей.
– Она у него есть.
– Надеешься, он разглядит ее сам? Не надейся. Они с Доном похожи, как черти, поверь мне, знаешь, сколько я крутился, пока до Зануды дошло! Но вот пока не пал на колени и не признался, он, видите ли, даже не подозревал о моих чувствах. Зато теперь мы вместе!
– Поздравляю. Велли, сделай одолжение, слезь с моего стола.
– Значит, не скажешь?
– Значит, обойдется. Послушай, он запретил себя любить. Открытым текстом. Да и не поверит он сейчас, что толку, Веллиртон?
– О, какой прелестный портретик! Курту чертовски идет сигарета, ты не находишь? Швейцария, да? А у него на столе твоя фотография…
– Не видел. Велли, я ведь попросил: слезь со стола!
Беседовали об эллинизме. Рисую в дневнике кучу смайликов.
Устал и потому на занятиях дал свободную тему, впрочем, я часто их давал, обнаружив верный способ расшевелить Мак-Феникса и выманить его из раковины к людям, но не успели мои ошалевшие от счастья математики выставить привычную теорему Ферма, Харли влез, горя энтузиазмом, и предложил поговорить о Греции. Наблюдать ряд изменений на лицах сотоварищей было верхом утонченного блаженства, тема оказалась не по зубам большинству собравшихся в рабочей зале технарей. Лишь Велли обиженно пробурчал, что эти гады разбавляли хорошее вино водой, а Дон выдал краткую справку о политической нестабильности, после чего взял слово вдохновенный Роберт.
Он завел долгую, проникновенную речь об эстетизме и о гуманизме, он говорил о мире, где боги – как люди, и люди – как боги; все, что было в людях прекрасного, все, что намекало о познании себя через природу, шло от эллинов, но прямолинейный Рим присвоил достижения греков, не научившись их ценить, и лучше бы, о, много лучше бы туманным Альбионом правил его первый завоеватель Геракл, а не пришедшие намного позже римские когорты.
При когортах все несколько оживились, предвкушая возможный переход к геометрии, но Роберт вел аудиторию к своей цели, я ее ясно видел и ждал апофеоза выступления.
Он кратко упомянул приверженность спорту, столь близкую сердцу англичан, от спорта он перешел к палестрам, где обучались и состязались прекрасные обнаженные юноши. Велли саркастически хмыкнул, а Харли, с глазами, полными опасного тумана, так предсказуемо коснулся темы греческой любви. Его рассказы слушали уныло и недолго.
Едва он сделал паузу в повествовании о мальчике и его наставнике, довольно пикантную паузу, с намеком, взял слово куривший у окна Мак-Феникс:
– Не унывайте, други, у них ведь был Евклид!
Евклидовы «Начала» тотчас привели их в самое благое состояние духа.
– И Архимед! – добавил Дон.
– И Пифагор с его штанами.
– Штаны… Да разве же только штаны! За отцов-основателей, други!
– Я, право, не знаю прекраснее картины, чем бесконечность «пи»…
– Да сами вы одно большое пииии! – обиделся Харли.
– Природа разговаривает с нами на языке математики, Роберт. Но тебе ее не понять.
Они поминали ионийцев, пифагорейцев и афинскую Академию Платона, Александрию и от Мусейона снова возвращались к Евклиду. Милые мои оксфордские ученые, они выказывали немалые познания в истории и соглашались, да, с приходом Рима наступил закат античной математики, но все же… все же!
Что ж, мистер Роберт Харли, воистину вы оказались в святилище античности, средь истинных знатоков эллинизма.
– Поговорим о Греции, друзья, восславим ее стремление к прекрасному!
Глаза Мак-Феникса смеялись. О, он любил Грецию, в этом ни у кого сомнений не возникло, он преклонялся перед Грецией, пред колыбелью своей собственной религии, и его боги носили звучные, знакомые нам с детства имена.
Он снова улыбался, и я вдруг подумал, какого черта! Ведь существует мир, где он счастлив, где он видит явления и взаимосвязи, где А и В все еще вписаны в неведомое уравнение. Если мы не понимаем друг друга в реальности, если английский слишком сложен для выражения наших чувств и эмоций, мне нужно выучить еще один язык.
От теоремы Пифагора они так предсказуемо перешли к теореме Ферма. Если мне не изменяет память, они выдвинули одиннадцатый вариант эксклюзивного клубного доказательства.
Они не уставали играть с теоремой, костеря доказательство Уайлса, отказываясь его признавать.
Сто тридцать страниц, ему бы романы писать! Подумаешь, Шекспир нашелся. Позорище для чистой науки!
– Эй, коллеги, насколько я помню, он оксфордец.
– Что вы, док, он переметнулся в Кембридж!
Их бесило доказательство Уайлса. Такое сложное громоздкое доказательство. Такой изящной и легкой, такой доступной пониманию теоремы. Мезальянс, как называл это Дон, просто красавица и чудовище, королева и шут!
