Вот обсудить ситуацию я был не против, нашу с ним ситуацию, о которой он упорно не хотел говорить, поэтому поехал, но на Беркли-стрит нас ждал Роб Харли. И обсуждать ситуацию пришлось с ним. Мак-Феникс оставил нас за рюмкой шерри и поднялся к себе, сославшись на усталость, крикнул только с лестницы, что слуги расчистили холл, а в тренажерке есть целая связка спортивных рапир, Роберт знает, где, поэтому, если нам так уж приспичило друг друга поубивать, мы можем не стесняться.
– Давай еще по глотку, я закатаю голубой вон в ту лузу и мы поцелуемся, да, док? Как ты на нас глазел, как глазел, я думал, сейчас дрочить начнешь и мы раскрутим тебя на групповуху! Хи-хи. Да ладно, вот, смотри: тадам! Упс, не попал. Прости, приятель, не будет тебе ни поцелуя, ни групповухи.
– Роб, ну вот на фиг ты-то полез, скотина? Ну что тебе-то сделала Мери, Роберт?
– А это ты у нее спроси! Нет, правда, я бы даже подсмотрел, как она тебе в глаза ответит. Только она ведь не ответит, она и тебе соврет и не пукнет. Актриса, хуйле! А ты что наделал, идиот?
– Роберт, но ведь это он придумал, ну, весь этот мерзкий план?
– Чегой-то он мерзкий? Он забавный. Зуб за зуб! А ты мудак, Джеймс Патерсон. Какого хуя ты не дал ему в Швейцарии? Тебя же штырит с Мака! Он бы на радостях ее простил, и фотки остались просто фотками… Срезался, срезался! А ну, отдай мой голубой, бью в центр!
– Роб, что мне теперь делать?
– Восторгаться игрой маэстро и готовить де-е-енюшку, мой птенчик! Смотри как: раз, и еще раз, и вон тот в дальнюю! Хе-хе! Ждать, Джеймс, что тебе еще остается, дураку. Слушать он все равно не станет. Его разве что Сандра так опускала, а Сандра была чемпионкой в этом деле, поверь мне.
Едва разобрав нюансы данного бриджа, я с головой погрузился в проблемы собственно клуба, довольно запущенные со смерти лорда Барренгтона, моего предшественника. Я внезапно почувствовал себя ювелиром, я словно получил от заказчика россыпь алмазов невиданной чистоты и теперь их должен был отшлифовать, огранить и сложить в ожерелье так, чтоб каждый заиграл в полную силу, и глаз от украшения не смог бы отвести даже самый придирчивый критик.
Я беседовал с каждым в отдельности, выясняя проблемы и тайные помыслы; я составлял психологические портреты, потом сводил удачные психологические пары и беседовал уже попарно, далее шло деление на группы, которые я называл группами риска, в них входили люди со сходными проблемами или стремлениями, и, наконец, тренинги общие, коллективные, на которых я задавал тему дня и предлагал обсудить ее со всех точек зрения.
Все мои отчеты неизменно читала великая троица, как в клубе называли Мак-Феникса, Донерти и Веллиртона. Впрочем, Курт не был первым в элитном составе учредителей (так называли себя они сами), верховодил, без сомнения, Дон, он держал в руках все нити, в том числе и нити к Мак-Фениксу, и беззастенчиво, с математической точностью дергал в случае нужды. Дон и только Дон регулировал состав клуба, именно Зануда подписал мое назначение, и Курту пришлось потрудиться, доказывая, что я достоин места. На свою беду.
Вот кого ты рассчитываешь обмануть? Неужели, и правда, меня? А может, себя? Да, все вроде по-прежнему; мы общаемся, мы работаем в ускоренном темпе, мы шутим. И все равно что-то не так; что-то умерло между нами, погасло, я почти вижу голые стебли в твоей душе, точно ты вырубил там все живое, что удалось с такой мукой вырастить мне, как когда-то срубил роскошные розы Тима, под корень. За что, Курт? Ладно, я, но с собой-то ты так – за что? Почему ты перестал доверять мне, Мак-Феникс, Господи, ну что же я за идиот такой?
В каком сне, в каком горячечном бреду я увидел твое ответное чувство? Намек на него, возможность своей победы? Ты отказался от меня при первом же спорном случае, поставив превыше отношений собственную долбаную гордость, ты отрекся от меня, сдался, уступил без боя. Тебя тяготит мое присутствие в клубе, если бы не работа, возможно, ты бы и общаться со мной перестал, так уже было, правда, Курт? И я тебя за это ненавижу.
А главное, я не собираюсь извиняться. Потому что я прав, по-прежнему прав, Мак-Феникс, и ты редкостная мразь. Роберт Харли может сколько угодно выпячивать грудь, гордясь, что нагадил сам, но это дело твоего ума, милорд, весь план, жестокий, подлый! И это твоя месть. Не за прошлые грехи Мери, их ты готов был забыть. За то, что в настоящем она снова встала на твоем пути, за принятое мной решение – в ее пользу, вот за это ты отомстил, причинил ей такую боль, ублюдок! Так ты решал мою моральную проблему, смотри, Джеймс Патерсон, как развлекается твоя любимая, валяй, женись, сделай из себя шута! Ты готов был меня утешить, не так ли, милорд, ты готов был утешать меня каждую ночь, мешая боль в моей душе с наслаждением в твоих объятьях.
Не на того напал, сука похотливая! Равнодушная злопамятная тварь!
